Стены полевой будки скрипели под напором ветра, как старые ворота. В маленькое окошко надоедливо стучался мелкий дождь. По стеклу струилась вода, совсем как осенью. За стенами будки лежала хмурая степь, там было холодно и темно, а в будке — тепло и по-домашнему обжито. В железной печурке весело потрескивали дрова, дверцы были открыты, длинные огненные языки лизали чурки, тускло освещая тесное помещеньице: по просьбе Сашеньки лампы не зажигали. Из полумрака выступала часть стола с оставленным кем-то караваем хлеба, да край полога, висевшего над Максимовой кроватью. Другая половина будки, занятая нарами, скрывалась в темноте и лежавшие на нарах девушки-трактористки угадывались только по вздохам и сдержанному шопоту. За столом сидели Максим и Казакевич. Казакевич прислонился спиной к стене, глядел на пляшущее пламя в печи и, словно вслух раздумывая, рассказывал:
— Привели к хладобойне, за город. «Хальт! Сейчас дадим вам работу». Отчего же, думаем, нет, работать надо. Отделили сотни две человек, говорят им: «надо зарыть скотину!» Все может быть и этому поверили. Скотины много подохло, почему же не убрать, кто откажется, надо убрать. Выстроили первую партию по четыре в ряд. А мы стоим. Я говорю своей жене: «Смотри, Роза, знакомый бухгалтер». Он увидел нас, кивнул головой: «До свидания». Ушли. Стоим, ждем, что будет дальше. А день тихий такой, теплый. Сентябрь. Спрашиваю Розу: «Хлеба взяла? Кто знает, сколько времени тут проведем». «И хлеба взяла и рыбы, будь спокоен», — ответила Роза. Да, я мог быть спокоен, когда со мной была Роза. Такая, знаете, заботливая, такая аккуратная, ой! Разговариваем. И вдруг с той стороны, куда только что повели людей, — тра-та-та-та!.. Стрельба. Я взглянул на Розу, она взглянула на меня. Мы не сказали друг другу ни слова, потому что с нами был наш мальчик Илья. Ой, товарищи, каждому отцу свой сын дорог, каждому кажется умнее и красивее его сына на свете нет. Но мой Илья был таки умный и очень красивый парень. Знакомые говорили: «Иосиф Захарович, у вас один сын, но он пятерых стоит. Счастье иметь такого сына». Он учился в десятом классе, имел одни самые «отлично». Директор школы, когда приходил ко мне на прием, хвалил: «Я не знаю такого другого способного ученика. Отдайте его непременно в ВУЗ, пусть он станет химиком или геологом». А мне хотелось, чтобы сын стал доктором. Один-единый сын и сделать его геологом! Зачем? Без геолога, по-моему, можно прожить. Вы простите меня, но мое такое мнение, и без химика тоже как-нибудь обойдусь, а без доктора. Если у вас заболит ухо или глаз, вы не позовете химика, а позовете доктора. По-моему, доктор даже в Абиссинии найдет практику: «Сын мой, иди в докторы». И он отвечал: «Хорошо, папа, пойду в докторы»… И я ничего не сказал, когда услыхал стрельбу, и Роза ничего не сказала… А может иначе было совсем. Это я так сейчас вам рассказываю, потому что знаю, что было после. Вернулись немецкие солдаты, отсчитали еще человек двести, увели. И опять через несколько минут: та-та-та. И опять мы переглянулись с Розой. «Где-то стреляют», — сказал Илья. «Да, где-то стреляют, сын мой», — ответил я. Во второй раз вернулись немецкие солдаты, построили по четыре в ряд нашу последнюю группу. Я шел взяв под руки Розу и Илью и о чем-то говорил. Не помню о чем. Я должен был говорить, потому что мне было страшно и я не хотел, чтобы этот страх заметил Илья. «Хальт, Хальт!» — закричали немцы. Остановились. Впереди, в двух шагах от нас — глубокая канава. Взглянул я в эту канаву и сначала не понял: зачем, думаю, эти люди легли в канаву. А потом увидел кровь, много крови, и у меня от ужаса свело кожу на затылке. «Не надо, не смотрите!» — крикнул я и повернул Розу и Илью спиной к канаве… Страшно умирать, товарищи, не буду врать, зачем мне это нужно, прямо говорю — я не хотел умирать. И я заплакал. Мы обнимали друг друга и целовались, понимая, что нам осталось жить пару минут. Вокруг была степь, грело солнце, над нашими головами пролетела стая диких уток. А я через минуту должен упасть на землю и больше не увидеть ни солнца, ни птиц. Я понял, мне не уйти от этой канавы, я свалюсь в нее и буду валяться, как бухгалтер, как сотни других.
Казакевич провел рукой по лицу. Сашенька тихонько слезла с нар, положила дров в печурку. Они вспыхнули, на мгновенье озарив и стол, и нары, и лежащих на них девушек. Девушки завздыхали, Сашенька подсела к Максиму, продела под его руку свою, прижалась к плечу.
— Страшно, — прошептала она.
За стенами будки попрежнему повизгивал ветер, под его напором поскрипывали стены.
— Продолжай, Казакевич, мы слушаем, — попросил Максим.