— На бороновку коров с фермы пригоню. Сколько-нисколько сделают. А вы как только провянет — пахать, пахать, душевно прошу.
— За нами дело не встанет, — успокоил Максим.
На следующий день небо прояснилось, вскоре выглянуло солнышко. Над землей заструился пар, обволакивая степь белесой мглой. Максим нервничал, на всех кричал, попало даже тетке Аграфене:
— Заладила лапшу, хоть бы что-нибудь другое придумала. Народ начинает работать, кормить надо лучше.
Но только на четвертый день в обед начали бороновку. Максим ходил по пашне, прислушивался к гулу моторов и, не веря еще, сомневаясь, думал:
«Неужто пошли? Быть того не может. Никак взаправду открыли посевную».
А в полдень началось то, чего он больше всего опасался. Первой расплавила подшипник Варя Плотникова — худенькая девушка-подросток, только что выпущенная с курсов. Еще издали Максим услыхал характерный стук мотора, сорвал с головы кепку, замахал ею, давая сигнал остановиться. Варя не заметила или не поняла его и продолжала вести машину. Максим побежал по пашне, проваливаясь в борозды, бешено кричал:
— Подшипник расплавила!
Варя остановила трактор. Максим подбежал, не помня себя от ярости, заорал:
— Подшипник! Или оглохла! Слышь?
— А что? — Варя еще не понимала.
Максим рывком заглушил мотор.
— Слазь. Тебя на обезьяну бы верхом посадить да в цирке заместо клоуна показывать. Устряпалась! Теперь в МТС человека гнать, ты понимаешь или нет!
Варя как сидела за рулем, уткнулась в баранку и заревела.
— Этого еще не хватало. Кадры! — и столько презрения вложил в это слово, что Варя отвернулась и залилась пуще прежнего.
К вечеру у Зои Каргиной засорился карбюратор. Это совсем взбесило Максима.
— Варька хоть первый раз за руль села, а ты ведь второй сезон. Говорил: пропускайте масло через фильтр. Все лень, все как-нибудь.
— Ты дай горючее какое следует, потом спрашивай. Там только дегтя не хватает, все намешано, — кричала в свою очередь Зоя.
— Сам я, что ли, горючее произвожу?
Он возился около машин, стучал инструментом, фыркал, отплевывался.
— Навязал мне вас бес, когда избавлюсь. Пропаду, ей-богу, пропаду с вами.
Вечером, исходив за день по пашне километров двадцать, усталый, злой, голодный, Максим вернулся на стан. С поля один за одним возвращались тракторы. Началась смена. Только было присел на пустую перевернутую бочку, позвала Сашенька. Она просматривала свой СТЗ, готовя выезжать в поле на ночь.
— Что-то не ладится с зажиганием, погляди, Максим.
— Пора бы самой во всем разбираться.
— Ты же учил.
— Я свою голову на твои плечи не посажу.
— Только и слышишь от тебя попреки.
— А то по головке стану гладить… За плугами следи! Сидят куклами, что позади делается — их ровно не касается.
Сашенька обидчиво сжала губы, взобралась на сиденье трактора, взялась за рычаги, повела свой трактор со стана. Максим долго смотрел ей вслед, качнул головой: «Горе с ними», направился к будке.
— Ужин готов, Аграфена? Опять никак лапша?
Поужинали. Девушки сели на скамью у будки, затянули песню про деревенского паренька, который, уйдя на войну, никак не мог забыть знакомую улицу и девушку, сидящую у огонька:
Было еще холодно и сыро, но по многим признакам: по легкому движению воздуха, по запаху земли, по тому — какая стояла вокруг тишина, Максим ощущал весну. Он сидел один в сторонке, слушал пение девушек, и на душе у него становилось легко.
«Приучатся, пойдет дело. Спервоначалу всегда так»…
Рано утром, только начали доить коров, на ферму пришел бригадир Слепов.
— Ты что же это? — накинулся он на Шарова, — солнышко поднимается, а ты все тут.
Шаров стоял посреди прохода между стойлами, заложив руки за спину. Он медленно повернул голову в сторону Слепова, посмотрел на него тусклым взглядом и ничего не ответил.
— Тебе говорю или кому? — повторил Слепов.
Шаров сопнул.
Слепов возмутился.
— Пойду сейчас доложу Червякову. В самом деле, упрашивать что ли стану…
Шаров пошевелил за спиной пальцами, буркнул:
— Подоят, запрягу.
— Да ведь там, в поле, ждут.
— Подождут.
— Тьфу! — не вытерпел Слепов и сердито зашагал к выходу.
Шаров медленно пошел по проходу, остановился около стойла, где Маслова доила Зореньку, постоял, молча наблюдая за дойкой, коротко сказал:
— Семена повезешь… — подумав, добавил: — с дочкой повидаешься, — и зашагал дальше.
Доярки подоили коров, начали выводить их на двор. Утро было серое, туманное, ветреное. На речке пронзительно кричали гуси, от кузницы доносился глухой звон.
В сопровождении Слепова подошел Червяков.
— Запаздываете, женщины. Возишься долго, Яков Власович, бороновать давно надо, а ты все собираешься.
Шаров обернулся к дояркам, угрюмо сказал: — Запрягайте.
На бороновку зяби, кроме колхозниц из полеводческих бригад, пошли Катерина, Евдокия, Ольга и Хабарова. Анне Степановне и молоденькой смешливой доярке Палаге поручили возить семена. Они повели коров на бригадный двор. На полпути их нагнал Червяков.