Розанова: — На деньги Синявского, на его зарплату и гонорары. В последние два годы нашелся маленький фондик в Америке, который подбрасывает «Синтаксису» мелкую копейку. Для того чтобы расходы по журналу были меньше, я купила маленький печатный станок, он стоит у меня в доме. Я освоила мужскую профессию печатника и свой тираж печатаю сама. И когда НТСники выгнали Владимова из «Граней», я ходила вокруг печатного станка и говорила: а ведь какая я умная, меня никто не может выгнать! И я могу напечатать про всех про вас все, что хочу! У меня единственный вольный, независимый журнал! (Аплодисменты — Ред.) На эту тему у нас была статья Вайля и Гениса напечатана — «Вся власть сонетам!», это выражение Вагрича Бахчиняна, очень любимого моего автора. Ему принадлежит много афоризмов — «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью» или «Всеми правдами и неправдами жить не по лжи».
А вообще всем русским издателям на Западе трудно, потому что слава русского человека как самого читающего сильно преувеличена. Когда русский попадает на Запад, он перестает читать. Многие начинают понимать, что в своем отечестве мы потому читаем так много, что нам решительно нечего делать, перед нами закрыты такие игры, как бизнес, заграничные путешествия… Все это мы находим в той или иной книге.
— Андрей Донатович, расскажите, пожалуйста, о Даниэле.
Синявский: — Юлий Даниэль — мой друг. Через некоторое время после того, как он узнал, что я переправляю свои книги на Запад, он сказал: я тоже хочу… Но здесь нельзя давать советы, нельзя отговаривать или уговаривать. На суде нас сперва старались противопоставить друг другу — я первый начал, у меня криминал больше. Его подбивали сказать, что я его попутал. Тем более, он — фронтовик, а я нет. Но Даниэль на это не пошел… Нас никогда не сводили вместе, держали в разных лагерях. И после, попав в эмиграцию, я продолжал ощущать Даниэля очень близким мне человеком.
— Каково ваше мнение о прозе Эдуарда Лимонова?
Синявский: — Лимонов — очень хороший писатель, но у него бывают провалы, когда он целиком уходит лишь в писательство! Лимонов невероятно много работает, живет только пером. По-моему, два человека живут только пером — это Солженицын и Лимонов. Что касается его политических взглядов, то он порой бравирует своими высказываниями.
Розанова: — Лимонов — изгой в эмиграции. Он с презрением относится к эмиграции, не любит тех, кто пошел работать на «Свободу». Дело не в том, прав он или нет, но он позволяет себе не ходить в ногу, иметь абсолютно независимую точку зрения. Я думаю, что в эмиграции мы — одни из немногих любителей Лимонова. Во всяком случае, наш большой друг Ефим Григорьевич Эткинд, узнав, что я собираюсь печатать книгу Лимонова, долго отговаривал: не делайте этого, не марайте чистые одежды «Синтаксиса»! Но Лимонова мы напечатали и с Эткиндом не поссорились, хотя при слове «Лимонов» он всегда вздрагивает.
— Мария Васильевна, один из авторов «Синтаксиса» — Борис Гройс, философ, культуролог, бывший ленинградец. Не скажете ли о его нынешней судьбе?
Розанова: — Гройс живет в Кельне, очень много работает, пользуется колоссальнейшей популярностью у немецких интеллектуалов, недавно выпустил книгу о Сталине на немецком. Предлагает ее печатать нам на русском. Недавно я выпустила его книгу «Дневник философа», мне помогала в этом Татьяна Горичева, которая издает журнал «Беседа». Книга идет плохо, но это, как говорится, наш расход — был бы человек хороший!
— Андрей Донатович, кто из русского зарубежья, на ваш взгляд, интересней?
Синявский: — Я хорошо отношусь к прозе Горенштейна, ценю из прозаиков также Сашу Соколова, Лимонова, Довлатова и Игоря Померанцева.
— Андрей Донатович, расскажите о ваших взаимоотношениях с Анатолием Марченко.
Синявский: — К сожалению, я с ним не сидел. Но я его глубоко уважаю. Даниэль с ним пересекся в лагере. После лагеря уже прочел книгу Марченко «Мои показания» — прекрасная книга, правдиво показывающая быт и нравы лагерей.
— Что вы думаете о будущем России? Есть ли у нас надежда выжить и расцвести?
Розанова: — Недавно Синявский выпустил книгу, которая называется «Основы советской цивилизации» — на базе его лекций в Сорбонне. Но когда книга должна была выйти, началась перестройка, и пришлось дописывать заключение. Синявский назвал его очень точно: «Можно ли перестроить пирамиду в Парфенон?..»
— Не собираетесь ли вы вернуться?
