Розанова: — Можно открыть имена: интервью брал Дмитрий Савицкий, писатель, журналист, живущий сегодня в Париже. «Черносотенцем» был Олег Михайлов, уважаемый дипломированный, остепененный, почтенный автор целого ряда изданий. Интервью это хранится записанным на магнитофоне, так что есть голоса… Прошло двенадцать лет, и Михайлов не только не изменил свою точку зрения, но даже в ней изрядно укрепился. Что же касается комментария к интервью Синявского, то пусть он рассказывает об этом сам. Это был его вопль о том, как он встретился с антисемитизмом в диссидентской среде.
Синявский: — По натуре я скорее славянофил, чем западник, — потому что я идеалист, а не прагматик, не материалист. Но именно в лагере я увидел опасность русофилии, когда столкнулся не просто с проявлениями антисемитизма — с оформлявшейся идеологией, которая сейчас уже вышла на поверхность. Я бы назвал это идеологией неонацизма. Имен я называть не буду — это достаточно интеллигентные порой люди, причем новой формации, даже моложе меня, это не старые немецкие полицаи. Лагерь заставляет зэков держаться вместе, помогать друг другу вне зависимости от направления мыслей. Тем не менее идут напряженные споры. И вот ко мне подошел один идеолог этого направления и сказал: вы считаете себя русским писателем? — Ну да, считаю. — Тогда должны выбирать: или вы русский писатель, или перестанете в лагере общаться с прибалтами и с евреями!..
А потом состоялось такое общее собрание, причем среди тех нацистов были не только негодяи и выродки. И среди коммунистов, и среди нацистов, уверен, есть хорошие люди. Они объясняли программу и будущее авторитарно-православной России, которую хотели возродить. Я говорю: ну а что будем с литовцами, латышами делать? Ответ: они всегда были рабами России и останутся рабами. Ну а что с Украиной делать будете? А они: ну Украина — это вообще не нация, не народ, всерьез их не стоит принимать. Я спрашиваю: а что с евреями? Они ответили так: мы не большевики, мы их охотно отпустим, пускай уезжают в свой Израиль. — Ну а если кто не захочет уехать? — А эти — с угрозой — пусть пеняют на себя!.. Тут я вкрадчивым голосом спрашиваю: что, и детей в газокамеры будете кидать? — Ну, Андрей Донатович, подумайте, когда уничтожают крыс, разве думают о крысятах? — Понимаете, в отличие от нынешней, даже достаточно откровенной советской прессы, в лагере язык прямее и точнее. — Тогда, — говорю, — я буду против вашей православной России, хотя сам православный. Мне в большевистской тюрьме лучше сидеть, чем в вашей!
— Уважаемая Мария Васильевна! Расскажите, пожалуйста, что происходило на пресс-конференции президиума СП СССР, на которой вы присутствовали?
Розанова: — Ничего особенного не происходило. Я сказала: почему-то в журналах условно «левого» направления я вижу самые разные имена — еврейские, русские, армянские, а вот «Наш современник» я читаю много лет, и лишь однажды увидела стихи двух «иудеев» — это было в то недолгое время, когда к власти пришел Андропов и ходили слухи, что Андропов евреев любит. И я спросила Куняева, не кажется ли ему, что такая «принципиальная» позиция может некрасиво сказаться на их репутации. И Куняев начал с расшаркивания: он знает мой журнал, читал мои статьи, но уважаемая Мария Васильевна ошиблась — вот у нас есть свой еврей в редколлегии — Анатолий Салуцкий. У него в портфеле лежит много статей из Израиля… Вот и все, что было на этой пресс-конференции.
— Андрей Донатович! После Пушкина и Гоголя будете ли вы писать о других классиках — Достоевском, Лескове, Платонове и т. д.? Пожалуйста, пишите!
Синявский: — О Пушкине и о Гоголе писал не Синявский, а Абрам Терц. Это «проза Абрама Терца», то, что я называю «фантастическое литературоведение». А в других вещах я выступаю просто как Синявский. Под именем «Синявский» я выпустил книгу о Розанове. Наверное, будет и то, и другое. Но я не думаю, что Абрам Терц станет писать о Достоевском. Просто я не люблю работать однообразно.
— Известна отрицательная оценка ваших «Прогулок с Пушкиным» Солженицыным. Ваше отношение к личности и творчеству Солженицына.
