— Если скажу, что совсем неважно, — обману. Ведь есть среда, которую я не познал. Я не знаю, как я поведу себя в тюрьме, не дай Бог, конечно. Мне, например, кажется, что я там пробуду сутки и повешусь. Я бы наверняка не смог жить на городской свалке… А насчет людей — по всякому бывало. Почему сейчас у меня период счастья? Я вижу, что нужен людям, что они мной интересуются. А я человек очень коммуникабельный, я воспитывался в яслях, в детском саду, я обожал пионерские лагеря, костры, горны, линейки, барабаны. Я ходил в танцевальный кружок, в театральный коллектив.
Я любил быть там, где можно было фантазировать, сочинять, выдумывать, мечтать. Я любил рисовать, стишки сочинять. Может, все вместе помогало мне упрямо, настырно переть к своей мечте… Хотя мне со всех сторон не только шептали, но и кричали: «Куда ты лезешь, кому ты там нужен?!» Я тогда хитрил: ну, не примут в театральный, ничего, пойду в дамские портные. А почему именно в дамские? Потому что там есть что сочинять, придумывать, фантазировать. Или в дамские парикмахеры. У мужиков — только чубчик, а бабе на голове можно накрутить и навертеть черта в ступе, назвать это «птица-синица» или «кремлевская башня». В них, в этих профессиях, заложена фантазия, сочинительство, в них отсутствует конвейерность…
Так вот, насчет людей. Любил я площадь, запруженную народом, но и очень любил всегда бывать одному. Я был очень одинок, даже имея друзей, близких людей, родных. Я не хотел их беспокоить, расстраивать. Я прятался от них вместе со своими проблемами, прятал свою жизнь, свою ненужность, свои кризисы. Я врал им, рассказывал совсем другую свою жизнь. И считаю, что был прав. Хотя правда откуда-то всплывала, люди ее узнавали, судили, обсуждали — но это все шло не от меня, что очень важно. Когда в стране начался глобальный экономический кризис, за папиросами стояли очереди, я очень испугался за своих близких. И в какой-то критический момент я даже намеревался купить себе гроб и поставить его в кладовке, чтобы не было никаких хлопот и забот моим близким. Я этого не сделал, к счастью, но такие мысли у меня были…
По большому счету, я человек одинокий. Но есть слово «одиночество», а есть понятие «одинокости». Мне скажут, что это все словоблудие. Не-ет! Я кот, гуляющий сам по себе, я хочу, чтобы у меня была норка отдельная, отдельная подушечка, отдельное одеяльце, отдельный шкафчик. Я хочу в любой момент, в любую секунду уединиться. И при всем моем доброжелательном характере могу неожиданно всем сказать: «Пошли все к чертовой матери!» У меня нет семьи, нет детей. Я всю жизнь бобыль…
— Если говорить о тех людях, которым вы обязаны своей нынешней счастливой полосой, то, наверное, надо назвать Алексея Балабанова?
— Я сказал очень много слов об этом человеке. Не знаю, читал ли он их, слышал ли… Хочу повторить: Балабанов мне родной человек. Хотя были времена, когда я просто зарок себе давал больше с ним не работать. Не понимали мы друг друга. Мучил он меня, он же художник очень сложный. Вот роль Виктора Ивановича в картине «Про уродов и людей» — самая лучшая моя роль в кино. Настолько филигранно сыграно, что я не могу понять, как это я сумел — не найти швов! Но рожал я ее долго и больно. А через тяжелые роды и дитя дороже, понимаете? Эта роль меня так изнуряла, так мучила, что в те моменты я и себя ненавидел, и этот персонаж ненавидел, хотя не в моих правилах не любить того, кого играешь. Но я так устал после этой роли, что меня даже пришлось всей группе лечить. Я 12 дней в Бехтеревке был — в запой ушел…
— Но тем не менее вы появлялись во всех балабановских фильмах, кроме «Трофима».
— Меня даже журналисты окрестили чуть ли не «талисманом» Алексея Балабанова, его кодом успеха. Но поверьте мне, он обойдется без меня! И может быть, нарочно меня не возьмет в новую картину, чтобы доказать людям, что не в Сухорукове дело, а в том, что он сам талантлив. И я боюсь этих разговоров, потому что я не хочу расставаться с ним, а могут накаркать.
— «Брат-2» все зрители непременно сравнивают с первым «Братом», и часто не в пользу новой картины…
— Да и пусть сравнивают — я скажу сразу, что это нечестно. Это совсем разные фильмы. Ведь Балабанов взял во второй фильм только братьев, матушку и любовь к року, а все остальное — совсем новое. И жанр другой. Одна газета написала: «Брат» — это драма, а «Брат-2» — черная комедия… Ой, как я обрадовался, мне это так понравилось.
И ведь мой Багров, брат-то старший, совсем другой получился во втором фильме. Там он — глыба безэмоциональная, монстр, который не растрачивается внешне, но в нем идет кипение внутреннее, подготовка к убийству. А тут — уже какой-то Емеля, лубочный персонаж. Я оба фильма люблю, хотя по игре актерской, конечно, «Брат-2» мне дороже. Знаете, почему? Юмора больше. Больше колорита в образе, а чем ярче краски в роли, тем она и дороже мне.
— Как думаете, почему такие споры идут вокруг «Брата-2»?
