— Иди сюда, — Павел Иванович поманил меня к себе пальцем. Я подошел. — Приложи палец сюда, — и он указал на устройство, похожее на сенсорное окно ноутбука. Я приложил палец, под ним пробежала светящаяся сканирующая полоска. — Жди. — Через какое-то время он сказал, — а тебя, парень, в базе данных нет. Нет тебя. Ты кто такой?
— Не знаю, — ответил я.
— Что мне с тобой делать, — стал раздумывать мастер, — у нас таких как ты, вагон и маленькая тележка. Гастарбайтер ты. Ферштеен?
Я недоуменно пожал плечами.
— Вот смотри на него, Василич, на нас похож и по-нашенски говорит, а сам чурка с глазами, — сказал Павел Иванович. — Прокормить-то мы тебя прокормим, а вот с документами дело плохо и платить мы тебе не сможем, потому что бухгалтерия повсюду, но вот кормильца тебе определить можем. Поставим его на сдельную выработку и он, как активный работник, будет получать больше и часть заработанного отдавать тебе. То есть тебе он отдавать ничего не будет, денег у нас и в помине нет, но с помощью своей карточки будет оплачивать то, что тебе нужно. Ферштеен?
Я как дурачок кивал головой. Практически я отдавал себя в рабство Василичу. Бесправная скотина, которая может работать, и кормилец будет давать мне приварок на заработанное. А если "кормилец" окажется сволочью? Не жизнь, а хуже рабства будет. Я-то ферштеен, но вот как появится возможность, так я не посмотрю на твой белый воротничок и врежу от всей души, но со всей пролетарской ненавистью. А от чего это идет? Городской закон о мигрантах разделяет на людей и на нелюдей.
Это и раньше было так. Любой город возьми, любую страну. Проповедуют о демократии и свободе людей на место проживания и работы, а как коснись, так все это оказывается пустыми словами, потому что все боятся, что на сладкие и богатые места приедет огромное количество людей. А так оно и будет, потому что двадцать процентов людей потребляют восемьдесят процентов того, что создано во всем мире, а восемьдесят процентов остальных людей пользуются оставшимися двадцатью процентами. Несправедливость налицо. Ликвидируй эту несправедливость и не будет такого перекоса в миграции. Не будут негры сопли на полюсе морозить. Да и Василич с сегодняшнего дня приобрел себе работника, которому по марксовой теории нечего терять, кроме своих цепей и который является могильщиком капиталистов. Вроде бы ничего еще и не произошло, а люди уже стали думать как настоящие революционеры.
— Ты, как там тебя, — мастер показал на меня пальцем, — ты чего умеешь делать?
— Я стихи умею писать, — сказал я.
— Стихи, — удивился Павел Иванович, — а ну-ка, сбацай чего-нибудь.
Каждый день начинается утром
На восходе большого нуля,
Мы с тобой одеваемся шустро
Как весной во дворе тополя.
Ежедневно с утра просыпаясь,
Нанизаю свой нулик на гвоздь,
И в окно на простор вырываясь,
Отпускаю я жизнь "на авось".
— Ты смотри, складно, а ну-ка, дай напишу себе на память, давай, диктуй, — сказал мне мастер.
Я продиктовал, а он записывал, то есть печатал на клавиатуре.
— Молоток, иди, работай, — и Павел Иванович уткнулся в экран монитора.
Мы вышли. Василич сказал:
— Так и знал, что ты человек не простой. Держи эту линию парень, вылезешь в композиторы и сразу элитой станешь, ценить тебя будут, орденами разными награждать и деньгами, потом меня, может, вспомнишь, — кормилец приобнял меня за плечи и мы вышли из кабинета мастера.
Работу Василича можно назвать непыльной, хотя пыли там предостаточно. На его участке мы очищали и поддерживали в рабочем состоянии вентиляционные и канализационные установки. Нанюхаешься дерьма в трубах и идешь отдыхиваться к вентиляции. Представь, если в одной трубе будет затычка, то это самое дерьмо может подняться на самый верх и выплеснуться кому-то в золотой унитаз. Вот хохма будет.
Вчера, когда мы шли по пустынному участку вдруг раздались оглушительные квакающие звуки, типа "бля!", "бля!", "бля!". Василич сразу схватил меня за рукав куртки и втолкнул в открытую им дверь подсобки, шепнув:
— Яицилимы, прячься!
Мимо с воем и кваканьем промчались три синих электромобиля с желтыми полосами поперек автомобилей.
— Теперь жди мигалочников, — шепнул Василич и, действительно, мимо нас промчалась кавалькада шикарных электромобилей с мигалками и с басовитыми сигналами, типа "гав!", "гав!", "гав!".
— Погоди, это еще не все, — предупредил Василич, и из-за поворота выехала кавалькада шикарных электромобилей с мигалками, правда сигналы у них были какие-то визгливые, типа "тяв!", "тяв!", "тяв!".
— А это кто, — спросил я.
— Кто-кто, — пробурчал мой кормилец, — мигалкины дети.
— Они, что тоже служат? — спросил я.
— Эти не служат, эти время прожигают. Те, которые служат, тоже должности большие имеют, но до мигалок еще не дослужились. Сам же знаешь, как раньше говорили: сын генерала солдатом не будет. Так и тут, — учил меня Василич.
— А кто у них главный мигалочник, — спросил я.
— Фамилия у него больно заковыристая, что-то на бульдозер похоже, — поморщив лоб, сказал Василич.
