— Нету нас хлеба, ей-богу, нет ни кусочка.
— Позови-ка своего мужа.
— Его нет дома. Ушел он. Не знаю куда. По делам!
— По делам, — усмехнулся Миро неприязненно, — по делам ушел, видишь ли... — Он быстро прошелся по комнате, заглядывая в каждую щель в поисках съедобного, но ничего не нашел. — По делам, значит... — повторил он, все больше злясь. Остановился, оглядел стены, пол, потолок.
— Ишь какие белые стены! Копоти не знают... Тондира нет у вас, что ли?
Два года он не слышал собственного голоса, два года беседовал лишь с камнями да с деревьями. И теперь слова он произносил так, как жаждущий путник пьет воду из родника — смакуя каждое слово, как глоток родниковой воды, прислушиваясь к звукам своего голоса и упиваясь ими.
— Дом без тондира? Стены без копоти?..
Взгляд его упал на часы, висевшие на стене.
— О-го-го-го! Смотри-ка, часы. Ча-сы-ы! — закричал он, приходя в бешенство и уже не в силах сдерживаться. — Часы-ы! Отстукивают время! Время моей жизни! Будьте вы прокляты!
Взмахнув сучковатой своей палкой, он с силой хватил ею по часам, сбил их со стены и принялся остервенело топтать дырявыми трехами.
Дзори Миро зажег потухшую самокрутку, затянулся густым табачным дымом и задумался над тем, о чем думал тысячу раз. Что плохого сделали армяне Османскому государству? Ничего! Что же происходило в те дни? Война между армянами и турками? Нет. Это было поголовное истребление армян. Новый султан, соплеменник кровавого султана Гамида и сам не меньший кровопийца, приказал уничтожить с корнем армянский народ, и подвластная ему страна покорно приняла этот приказ. Зачем? Султан отверг целую нацию, и страна покорно отвергла ее. И нация разбрелась, ища спасения среди скал, лесов, среди гор и долин. Да, так было. Единственным защитником отверженного народа оказалась мать-природа, давшая ему пусть скудную, но пищу, пусть холодное, но прибежище, и сочувственно внимала его жалобам и стенаниям. Но и природа оказалась не бескорыстной в своей доброте. Взамен пищи и крова она требовала от людей забыть в себе человеческое, она возвращала их в даль тысячелетий, уводила в пещеры, уводила к кореньям и лесным ягодам, превращала в дикарей. И толпы беженцев превращались в стаи хищных зверей, которые постепенно разбредались, чтобы добытую пищу пожирать в одиночку, не делиться с другими. Ушла невестка из Хута, ушел Сако, ушел Миро, уходили многие, уходили все. Да, дорого обошлась им доброта матери-природы.
— Арут, если один человек не примет другого человека, он может остаться в одиночестве, — сказал Дзори Миро, — а одиночество страшная вещь. Человек тогда не знает, куда себя девать: бежав от людей, он начинает скитаться по лесам и горам и дичает, и единственными его друзьями становятся горы.
Миро умолк. Молчал и сын Арут, не понимая, зачем отец говорит ему все это... О каком одиночестве ведет он речь?
— Может случиться, лао, на войне всякое бывает, жизнь, она ведь очень запутанна, может случиться, сынок, что окажешься в одиночестве в этом ошалевшем мире. Тогда ты почаще вспоминай отца своего Дзори Миро — помни, что есть на свете, по крайней мере, один человек, который принял тебя в свою душу и лелеет в своем сердце. Помни это, и ты даже в одиночестве не будешь чувствовать себя отверженным в мире...
— Эх-хе-хе!.. — тяжко вздохнул возчик Аро. — Это ты верно сказал, Миро. У нас в Караглухе есть один человек, уж очень он мне не по душе. Поверишь ли, рад бы с ним вовсе не говорить, пропади он пропадом, да вот беда, никак невозможно: как ни вертись, а все же односельчанин, каждый день встречаемся, я ему нужен, он мне нужен, ну прямо беда!
«А тебя кто приемлет в этом мире, Дзори Миро, — спросил он себя и, подумав, сам же ответил на свой вопрос: — Арут. Арут приемлет тебя как отца... У Арута свой мир, у тебя свой... Его товарищ по комсомолу Егоренц Володя намного ближе ему, чем ты... Пусть так... Арут живым вернется с войны, ты женишь его на Айкуш, приведешь невестку в дом, заимеешь внуков, одного из них назовешь Миро, и этот Дзори Миро с пальчик примет старого Дзори Миро... Старики и дети всегда легко понимали друг друга. И ты уйдешь из мира, принятый им...»
— Ты догадался, о ком я говорю, Миро? — не унимался Аро. — Вот, к примеру, взять хотя бы нашего бригадира Гево. Пройдет этак, гордо подбоченясь, что твой царь персидский, и даже не посмотрит на тебя, и на твое приветствие не ответит. Иной раз, поверишь ли, думаю про себя: а вот и не поздороваюсь, черт побери, пусть он первый... Но опять же как не здороваться? Он же бригадир, хоть и на ровном месте, а все шишка! Не поздороваешься — он тебя завтра же того... К примеру сказать, трудодни-то мои он записывает... Так-то вот... А ты говоришь... — опять вздохнул возчик Аро, ничуть не смущаясь, что, начав во здравие, кончил за упокой.
— Хочешь не хочешь, а он твой односельчанин, зачем же не поздороваться при случае.
