— Да благословит господь дым над твоей крышей, Аракел, добрую весть ты принес! — успокоился Нго из Чахркана, потом нахмурился, посмотрел вокруг. Старики последовали его примеру и тоже посмотрели вокруг — на голые скалы, обступавшие их со всех сторон.
— Ни земли, ни воды... Нет среди нас ни землевладельцев, ни безземельных, все равны — одно слово, беженцы!..
На следующее утро Миро выбрался из ущелья, в первом же встречном селе спросил «дорогу на Эривань» и пустился по ней пешком. Прибыв в город, он неделю поработал носильщиком (вспоминая скитания Мхо по Диарбекиру), потом отправился в лавку и купил там один глиняный горшок, одну лампадку, два фунта гвоздей, две пары петель для дверей, замок, а на последний двугривенный — полбутылки керосина; все это аккуратно уложил в горшок, вскинул на плечо и... тут увидел невестку из Хута! Скрестив руки на груди, она сидела у двери лавочки, где торговали бакалейной мелочью... Миро попридержал шаг, обошел лавку вокруг, чтобы невестка из Хута тоже заметила его. Нет, она не замечала Миро, она была погружена в собственные думы и, наверное, не видела того, что делается вокруг, не слышала оживленного говора людей, заполнивших рынок. Миро бочком-бочком, несмело подобрался к ней и окликнул:
— Невестка из Хута...
Женщина вздрогнула, растерянно встала с места, посмотрела на Миро, припоминая... И сказала смущенно:
— Здравствуй, братец...
— Невестка из Хута, — сказал Миро и умолк, не зная, что еще сказать. Ах да! — Невестка из Хута, я виноват перед тобой... постыдно виноват. И не только я, многие. Прости нас, ради бога!
Женщина опустила голову, пряча навернувшиеся слезы.
— Невестка из Хута, после тебя... после тебя я тоже ушел от них... — Он опять не договорил. К чему это, кому надо знать, когда и зачем он ушел от людей? — Как же тебя зовут, женщина?
— Нарэ, — подняла она голову.
«Нарэ, Нарэ‚ — подумал Миро. — Хандут... Нарэ... Удивительно...»
И сам не смог бы объяснить, что здесь было удивительного.
— Хорошее имя, — сказал он наконец.
— Мужу тоже нравилось мое имя, — сказала Нарэ, смущенно отводя взгляд. — Не этому, а первому, который остался там, в родных краях. Этот называет меня Ниной.
— А этот кто? —В голосе Миро послышались ревнивые нотки. — По какому такому праву он портит твое имя, данное при крещении?
— Он хозяин этой лавки, зовут его Вано, — неохотно сообщила Нарэ. —А как ты живешь, братец Миро?
Миро пожал плечами и ответил неопределенно:
— Живу себе... В горах живу, Нарэ. Дом себе построил.
— Это хорошо, — вздохнула Нарэ. — Хорошо в горах! Здесь мне дышать нечем, задыхаюсь я. А куда мне деваться? Вот и живу... — Она мечтательно поглядела вдаль. — Ах, сейчас бы в наши горы! На крыльях бы полетела.
Миро смотрел на нее, смотрел на ее пальцы, перебиравшие край платья, — пальцы мелко дрожали; смотрел на ее новую одежду — непривычно было видеть ее в новом, в этом платье, она казалась чужой; смотрел на ее лицо — похудевшее, хотя, казалось бы, живется ей неплохо... Он искал слов, чтоб растянуть беседу, подольше побыть возле нее, но нужных слов не находил.
— Ну я пойду, Нарэ, — сказал он.
— Куда? — спросила она и взглянула на него расширенными глазами, и в голосе ее были слезы.
— К себе, — сказал Миро, — в горы.
— Ты живешь один?
Вопрос пришелся по душе Миро — то ли потому, что на него легко было ответить, то ли потому, что слова Нарэ всколыхнули в нем годами накопленную печаль, которую он хотел бы разделить с кем-нибудь, но не с кем было.
— Один, Нарэ, — ответил он, — совсем один, один во всем мире!
Опять помолчали. Они могли так молчать и час, и два, но каждое произнесенное после этого слово явилось бы продолжением прерванного разговора. Поэтому молчание не было в тягость ни Миро, ни Нарэ.
Наконец Нарэ тряхнула головой, как бы отгоняя остатки мучивших ее сомнений, и сказала:
— Не люблю его язык.
— Чей язык? — не понял Миро.
— Вано, моего мужа, чужой он мне. Непонятный. Да и он сам. Видеть его не могу! А эта лавка будто заноза в глазу. Ах ты господи! В горы душа рвется, братец Миро, в горы, в поднебесье!
...Из Еревана они ушли вместе, пошли не по дороге, а напрямик, по бездорожью, прямо к горам, синевшим вдали. Там было их ущелье, их дом. Миро с поклажей шагал впереди, Нарэ — чуть поотстав.
На закате следующего дня они добрались до ущелья, поднялись по пологому, усеянному камнями скату. Миро остановился у порога своей хижины и сказал:
— Вот это и есть наш дом.
Нарэ смущенно потупилась и прошептала тихо:
— Я согласна...
Дзори Миро повернулся и посмотрел назад, хотя и знал, что не увидит своего села — слишком далеко отъехали. И вспомнился ему Караглух той далекой осени. На краю ущелья стоит его дом, уже отстроенный. Другие крестьяне достраивали свои дома или только начинали строить. Впрочем, и у него еще не все было на месте: двери не были навешены, площадка перед домом не очищена от мусора и не выровнена. Это уже сделала Нарэ, своими руками... Ах, Нарэ, Нарэ...
