Но у Сьюзен был припасен для соседей еще один сюрприз. В надлежащий срок Сэм предстал перед судом и был приговорен за избиение жены к месяцу тюремного заключения. Сьюзен вернулась из суда домой и, опять ни слова никому не сказав о своих намерениях, усадила троих малышей в коляску, заперла дом и отправилась в кэндлфордский работный дом, на пребывание в котором, как выяснилось, имела полное право, поскольку осталась без официальных средств к существованию, пока ее муж сидел в тюрьме. Женщина вполне могла продолжать жить дома, потому что торговцы предоставили бы ей кредит, а соседи помощь, или поселиться у своих родителей в соседнем селе, но она сама выбрала свой путь. Этот шаг лишил Сьюзен многих преданных сторонников, которые с нетерпением ждали возможности поддержать ее своим сочувствием и материальной помощью, а хулителей заставил еще ожесточеннее ее осуждать. Впоследствии она заявляла, что сделала это, дабы пристыдить Сэма, и, без сомнения, преуспела в этом, ведь его унижение, должно быть, усугублялось тем, что содержание его жены и детей легло на приход. Однако время, проведенное в работном доме, по-видимому, стало наказанием и для Сьюзен. Общеизвестно, что жизнь в подобных заведениях для респектабельной молодой женщины отнюдь не сахар.
Впрочем, закончилась эта история благополучно. Возвращение воссоединившегося семейства в свой дом после того, как истек срок заключения Сэма, запомнилось Лоре на всю жизнь. Супруги прошествовали мимо почты, приветливо беседуя друг с другом, Сэм толкал перед собой коляску, а Сьюзен тащила сетку с разными лакомствами, которых они накупили по дороге домой, чтобы отпраздновать второе новоселье. Малыши сжимали в ручонках игрушки, один мальчуган дудел в жестяную дудку, извещая о своем приближении окружающих. Впоследствии Сэмми сделался образцовым супругом, едва ли не чрезмерно нежным и внимательным, а Сьюзен, по-прежнему державшая бразды правления в своих руках, старалась не слишком их натягивать, чтобы не ущемлять мужа.
В свое время большое волнение вызвал семейный спор из-за земли. Один местный старик много лет назад унаследовал от родителей коттедж и два небольших поля, которыми до поры до времени пользовался безо всяких возражений. Затем племянница этого человека, дочь его давно умершего младшего брата, заявила свои притязания на часть земель, которая, как она утверждала, по закону должна была достаться ее отцу. Требование это не имело под собой оснований, ибо по завещанию дом и земля были оставлены старшему сыну, который всегда жил с родителями и помогал им управлять небольшим хозяйством. Отец Элайзы унаследовал небольшую сумму денег и кое-какую мебель. Очевидно, женщина считала, что, хотя деньги и мебель могут быть оставлены по завещанию в соответствии с волей завещателя, земля должна делиться между всеми сыновьями поровну. Будь это даже и справедливое требование, по истечении срока давности его надлежало урегулировать в суде, но Элайза, будучи особой самоуверенной и властной, решила присвоить себе землю силой.
В то время она жила в другой деревне, и ее дядя впервые узнал о намерении племянницы, когда однажды утром на одном из полей появилась артель работников и начала уничтожать живую изгородь. По их словам, им было велено подготовить участок под новый коттедж, который владелица земли миссис Киббл собиралась здесь возвести. Старый Джеймс Эшли был человек миролюбивый, убежденный методист, и пользовался в Кэндлфорд-Грине большим уважением, но такой афронт, ясное дело, вызвал у него приступ гнева, и работников немедля отправили заниматься более законными делами. Но то было только начало раздора, длившегося целых два года и весьма развлекавшего непричастных к нему людей.
Племянница Эшли, высокая, довольно красивая женщина, носившая длинные золотые серьги и часто щеголявшая в красной шали, заявлялась в Кэндлфорд-Грин примерно раз в неделю. Она неизменно отказывалась заходить в дом, чтобы спокойно все обсудить, как предлагал ей дядя, а вместо этого располагалась на участке, который называла своим, и орала. Громогласность миссис Киббл и людское любопытство вполне обеспечивали ей аудиторию, но для пущей надежности она обзавелась старомодным обеденным колокольчиком, служившим для того, чтобы объявлять о ее прибытии, а также заглушать любые возражения оппонента. Бедному старику не оставляли никаких шансов в этом противоборстве. Участие в шумных перепалках противоречило как его характеру, так и религиозным убеждениям. Зачастую мистер Эшли уходил в дом, запирался и опускал шторы, явно надеясь, что племяннице скоро надоест выкрикивать оскорбления, если он покажет, что не обращает на них внимания. Когда Элайза произносила нечто такое, что нельзя было оставить без ответа, старый Джим открывал дверь, высовывал голову и сдержанно протестовал, но, поскольку все, что он говорил в такие моменты, заглушал звон колокольчика, его слова почти не оказывали воздействия ни на мнение деревни, ни тем более на поведение его племянницы.
