От ведьмовства к той поре остались лишь несколько невинных заклинаний и суеверий. Бородавку по-прежнему заговаривали, привязав к ней на сутки большого черного слизня. Затем больной отправлялся ночью на ближайший перекресток и перекидывал слизня через левое плечо, надеясь таким образом избавиться от бородавки. Ребенку в качестве средства от недержания давали жареную мышь. Ему говорили, что это мясо, и он без возражений съедал ее, но каков был результат, неизвестно. За столом никто никогда не солил пищу другого человека: «присолю твою еду, присолю твою беду». После Михайлова дня воздерживались от употребления ежевики, потому что «черт по ней хвост проволок». Если девушка начинала насвистывать песенку, кто-нибудь из окружающих закрывал ей ладонью рот, ведь «свистящая девица, что кукарекающая курица, не к добру». С другой стороны, здесь Лору всегда уверяли, что можно без опасений проходить под приставными лестницами, и спустя годы она ощущала благодарность за это послабление, когда опасность запачкать одежду краской уже казалась пустячной по сравнению с риском, обходя лестницу, сойти с тротуара и быть сбитым машиной.
Чрезвычайно трогательным зрелищем в то время являлись похороны деревенских бедняков. В родной деревне Лоры фермер одалживал для перевозки гроба свежевыкрашенную или недавно отдраенную телегу пестрой красно-сине-желтой расцветки. Ее дно для предотвращения тряски устилали чистой соломой, и усталый труженик отправлялся к месту последнего упокоения в той же повозке, в которой много раз возвращался с жатвы домой. В Кэндлфорд-Грине гроб ставили на ручную тележку, которую везли близкие усопшего. И там, и тут практиковались «пешие» похороны, когда скорбящие шагали за гробом пешком. Иногда их насчитывалось всего трое или четверо, или только вдова, которую поддерживали под руки ее юные отпрыски. В других случаях процессия оказывалась довольно длинной, особенно если покойник был солидного возраста, и за гробом следовали его сыновья, дочери и внуки, вплоть до самых маленьких, едва научившихся ходить, женщины – в приличных, но поношенных и немодных траурных одеяниях, нередко заимствованных по частям у разных соседок, мужчины – с черным крепом на шляпах и рукавах. Деревенский плотник, изготавливавший гроб, исполнял и обязанности могильщика, а стоимость похорон, всего три-четыре фунта, покрывалась страховкой. В гроб обычно клали цветы, но венки были редкостью; мода на них появилась позже.
Расточительно тратиться на похороны, когда не можешь себе этого позволить, у сельских жителей было не принято. За погребением, разумеется, следовала поминальная трапеза, и близкие покойника подавали лучшие блюда, какие только могли достать. Во многом эти бедняцкие поминки понимались неправильно и толковались в ложном свете. Сельская беднота и, вероятно, большинство городских бедняков устраивали их отнюдь не ради того, чтобы пустить пыль в глаза, а вследствие настоятельной необходимости как можно скорее подкрепиться. Пока умерший оставался в крошечном коттедже, ели там очень мало – слишком уж близко находилось скорбное доказательство человеческой смертности. Приехавшие издалека взрослые, дети и другие родственники, возможно, ничего не ели с самого завтрака. Поэтому окорок, или часть окорока, подавали на стол не для того, чтобы потом похвастаться: «На поминках у нас был окорок», а потому, что это готовое блюдо было сытным и достать его не представляло труда.
Кому-то эти поминки казались скорее трогательными, чем курьезными. После возвращения с кладбища, после окончательного прощания с покойником, имели место всплески дотоле подавляемого горя. Затем, по мере успокоения, окружающие мягко пытались уговорить безутешных родителей, вдову или вдовца немножко поесть ради тех, кто еще остается в живых. За трапезой скорбящие постепенно оживлялись. Они по-прежнему украдкой вытирали слезы, но уже начинали печально улыбаться, и наконец за столом воцарялась сдержанная веселость. Надо продолжать жить, говорили они себе и слышали от других, а ведь ничто не ободряет нас, несчастных смертных, лучше, чем хороший обед в компании любящих друзей! Возможно, херес и печенье, которые подавались тогда после похорон в более зажиточных семьях, люди искренние и простодушные иногда все же употребляли из необходимости подкрепиться, а не для того, чтобы дать возможность какому-нибудь викторианскому патриарху, греющему у камина свой зад, изрекать высокопарные банальности.
В ходу по-прежнему были истории о духах и домах с привидениями. Люди попроще, возможно, еще принимали их за чистую монету. Кое-кто любил эти россказни из-за острых ощущений, как мы сегодня любим читать детективы. Более образованная публика высмеивала нелепые старушечьи выдумки. Наступила эпоха материализма, и те, кто хоть как-то соприкоснулся с современными представлениями, не верили ни во что, чего нельзя ощутить, увидеть или понюхать.
