– Ну и ну, невероятно! Я просто поражаюсь! – восклицала она, внимая самой пустой болтовне, запоминала и еще долго комментировала услышанное, даже когда ссора бывала улажена, а вечеринка всеми забыта.
Несмотря на расплывающуюся фигуру и седеющие волосы, было в Берте нечто ребяческое. Она беспрекословно слушалась хозяев, но наедине с детьми, которых, по-видимому, считала равными себе, бывала шумлива и фамильярна. Эта женщина так радовалась всякому пустяку и так легко поддавалась внушению, что, кажется, была не способна принять решение ни по одному вопросу, пока ей не дадут подсказку. А еще она имела обыкновение порой сболтнуть лишнее, повинуясь порыву, а потом умолять, чтобы собеседник никому этого не передавал.
– Опять я выпустила этого дурацкого кота из мешка, – говорила Берта, – но я знаю, что могу вам доверять. Вы никому не расскажете.
Года два спустя Берта при Лоре выпустила из мешка здоровущего кота. Лора, отправившаяся в дом дяди Джеймса одна и обнаружившая, что тетушки Эдит нет дома, пила на кухне свое молоко, расплачиваясь за него светской беседой, когда к задней двери подошла очень миловидная девушка со свертком от портнихи тетушки Эдит, и ее представили Лоре как «нашу юную Элси». Элси не могла остаться и посидеть, но ласково поцеловала Берту, и та помахала ей рукой с порога, когда она пересекала двор.
– Какая хорошенькая! – воскликнула Лора. – С этими розовыми щечками и мягкими каштановыми волосами она похожа на малиновку.
У Берты сделался довольный вид.
– Замечаешь сходство? – спросила она, выпрямляясь и смахивая волосы со лба.
Лора сходства не заметила; но поняла, какого ответа от нее ждут, и отважилась сказать:
– Ну, пожалуй, цвет щек…
– Как думаешь, кем она мне приходится?
– Племянницей? – предположила Лора.
– Ближе. Ни за что не догадаешься. Но я тебе расскажу, если поклянешься на пальце, что никогда не расскажешь об этом ни одной живой душе.
Лора не особенно заинтересовалась, но, чтобы доставить Берте удовольствие, послюнявила палец, вытерла его носовым платком, провела рукой по горлу и произнесла требуемую клятву; однако Берта, раскрасневшаяся еще сильнее, чем обычно, только вздохнула с глуповатым видом.
– Я снова выставляю себя дурой, понимаю, – произнесла она наконец, – но я пообещала тебе рассказать, и теперь, когда ты поклялась, мне придется это сделать. Наша юная Элси – моя родная дочь. Я сама произвела ее на свет. Я ее мать, только она никогда меня так не называет. Дома она кличет мамой мою маму, а меня Бертой, будто я ее сестра. Об этом здесь никому не известно, только миссис, а еще, сдается мне, хозяину и твоей тетушке Энн, хотя они и виду не подают. Знаю, что ты в твоем возрасте не должна была этого слышать, но ты такая тихоня, к тому же сказала, что Элси хорошенькая и все такое, вот я и почувствовала, что обязана объявить про свою дочь.
Затем Берта поведала свою историю: как она, по ее выражению, спуталась с солдатом, когда ей было тридцать лет, а ведь в этом возрасте уже пора быть умнее, и как Элси родилась в работном доме, а тетушка Эдит, которая тогда собиралась замуж, помогла переправить ребенка домой, к Бертиной матери, выдала Берте аванс из ее будущего жалованья, чтобы та купила себе одежду, и взяла ее в свой новый дом служанкой.
Девочка чувствовала себя польщенной, но и обремененной подобным доверием; пока однажды, когда кузины говорили о Берте, Молли не осведомилась у Лоры:
– Она рассказала тебе про Элси?
Должно быть, у Лоры был смущенный вид, потому что кузина улыбнулась и продолжала:
– Вижу, что рассказала. Мне она тоже рассказывала, и Нелли тоже. Бедняжка Берта, она так гордится «нашей юной Элси», что ее распирает от желания с кем-нибудь поделиться.
За исключением этих посещений и официальных чаепитий у тетушки Эдит один-два раза за каникулы, брат и сестра обретались у тетушки Энн.
