Как и все неудачники, Сонькин всегда надеялся на случай. В голове у него, не переставая, зрели хитроумные планы, в которых он никогда не учитывал свои возможности. Он то и дело перескакивал с одной своей сверхценной идеи на другую, да так быстро, что редко доводил хоть одну из них до конца. В очередной раз, впутываясь в рискованное предприятие, он во всем делал ставку на шулерские уловки. Жизнь жестоко расправляется с теми, кто всецело полагается на силу хитрости.
Раздражительный и капризный, как ребенок, Сонькин был памятлив на причиненные ему обиды. Благосклонность при общении с подобными типами обязательна, но она должна быть точно отмеряна с добавлением изрядной толики твердости. Вместе с тем, Сонькин был довольно сентиментален и, как большинство сентиментальных людей, он был жесток и беззащитен одновременно. С ним было очень сложно общаться, трудно было угадать, где у него кончается глупость и начинается подлость. Вежливость он принимал за слабость и трусость, участие – за притворство, а обычная приветливость воспринималась им, как подготовка к очередному обману.
– Не знаю для чего, но дядя оставил себе его рубашку, – бегая по лицу Очерета липким взглядом, торопливо рассказывал Сонькин. Его лицо при каждом слове принимало новое выражение, он тряс головой и играл бровями.
Общаясь с людьми, подобным Сонькину, Очерет давно пришел к выводу, что в отношении их следует неукоснительно придерживаться одного главного правила: им нельзя доверять ‒ никогда, ни в чем и ни при каких обстоятельствах.
– Я хотел ее забрать, чтобы вернуть, она мне ни к чему. Ты же знаешь, если я что-то беру, то всегда возвращаю… Тем более, рубашку, она мне вообще ни к чему. Но он ее не отдал, уперся рогом и сказал, что она ему еще понадобится… Его разве поймешь? У него столько причуд, – с преувеличенной артистичностью прижимал руки к груди и недоуменно пожимал плечами Сонькин.
– Эдик, давай по делу. Сам понимаешь, для него, может, каждая минута на вес жизни, – мягко остановил его Очерет.
– Их банда, типичный беспредел. Всего их четверо, заправляет ими Утюг. Он из какого-то села под Фастовом. Первый срок получил за изнасилование несовершеннолетней. Комментарии нужны?.. – но, наткнувшись на взгляд Очерета, Сонькин поспешно продолжил, – Держат они его на Подоле, улица Межигорская, дом пятьдесят шесть, – он назвал квартиру. – На втором этаже, – не зная, что бы еще добавить Сонькин облизал губы, перестал размахивать руками и умолк.
Очерет с удовлетворением отметил, что на его долю выпала одна из удач, которые случаются лишь при хорошо поставленной агентурной работе. Впрочем, не так-то все однозначно. Агентура агентурой, но грош ей цена без толковой головы.
– Здесь пятьсот долларов, как договаривались, – сказал Очерет, незаметно передавая Сонькину пять, сложенных пополам зеленых банкнот.
С отрешенностью стоика Очерет относился к деньгам, он презирал плен вещей, был равнодушен к комфорту, воздержан в еде и одежде. Деньги были для него лишь одним из инструментов для достижения цели. Он и обращался с ними, как с инструментом, дорогим и надежным.
– Конечно, спасибо, но, ты же знаешь, дело не в зелени. Деньги, это дерьмо, – и Сонькин небрежно сунул доллары в карман.
– Знаю. Но дерьмо, это далеко не деньги, – в тон ему ответил Очерет. Уж кому-кому, а ему хорошо было известно крохоборство Мудини. – Тебе они ни к чему. Все равно проиграешь. Дяде отдашь. Ему, мой привет и благодарность, – изобразил учтивую улыбку Очерет.
У него совершенно не было желания улыбаться, и эта улыбка у него получилась с трудом, она лишь слегка стянула кожу на скулах и возле рта. Его все больше тяготила необходимость внешне проявлять эмоции, не соответствующие его настроению. Люди для него стали напоминать червей, копошащихся в жизненном навозе.
– А как с ней?! Ты же знаешь, я только ради нее взялся… – не выдержав, перебил его Сонькин. «А она ради тебя, сволочь, на это пошла», ‒ подумал в ответ Очерет.
– Я сделаю все, чтобы дело твоей Псюхи было пересмотрено. Тебе известно, слово свое я держу, – твердо сказал Очерет. Он никогда не давал обещаний, которых не мог выполнить.
Очерет не любил лгать, если и делал это, то только в случае крайней необходимости. Безошибочно чувствуя ложь, он полагал, что и другие не обделены таким же умением. Он всегда помнил, что агентурная работа дело ответственное и деликатное. Без взаимного доверия оперативника и агента их сотрудничество пустая трата времени. Свои же обещания он всегда выполнял, хотя нередко осложнял этим себе жизнь, но никогда об этом не жалел. Гордость для него была важнее. Он неукоснительно сдерживал свои обещания не только перед информаторами, но и перед врагами. Он жить бы не смог без самоуважения.
– Я знаю, иначе никогда бы за это не взялся. Там такие отморозки, полный отстой, если узнают, что я их вложил, найдут и на нож поставят, – заглядывая в глаза Очерета, жалко улыбался Сонькин.
