С громко бьющимся сердцем я начинаю играть аккорды песни «
Я пою про странствующего лекаря, который готовит зелья во время представлений по всей стране, о том, что мой подарок – это моя песня, о том, как я сижу на крыше и включаю солнце на небе, о самых красивых глазах, что я видел на свете, и много еще о чем. Во время короткого перерыва я поворачиваюсь и замечаю, что Руфус снимает меня на видео. Я ему улыбаюсь. Руфус подходит и целует меня в лоб, и я пою ему, когда он так близко: «
Я допеваю, и в награду мне Руфус улыбается. Это моя победа. В его глазах стоят слезы.
– Нет, ты все-таки
– А мне нравится «Последний друг», – говорю я. Я хорошо понимаю, что имеет в виду Руфус, но не хотел бы менять способ нашего знакомства. – Вот я сидел, искал себе товарища, а нашел тебя, и ты нашел меня, и мы решили встретиться, прислушавшись к своей интуиции. Что случилось бы в ином случае? Не гарантирую, что я бы вообще отсюда вышел или что наши пути пересеклись бы. Точно не в Последний день. Встреться мы случайно, было бы просто потрясающе, это правда, но, по-моему, приложение дает человеку больше шансов с кем-то познакомиться. Мне оно помогло признаться себе, что я одинок и мне нужно кого-то найти. Просто я не рассчитывал найти то, что нашел в тебе.
– Ты прав, Матео Торрес.
– Время от времени бываю, Руфус Эметерио. – Я впервые произношу его имя вслух и надеюсь, что делаю это без ошибок.
Я иду в кухню и приношу кое-что перекусить. Это, конечно, очень по-детски, но мы играем в семью. Я намазываю крекеры арахисовым маслом и, предварительно убедившись, что у Руфуса нет аллергии на орехи, предлагаю их ему вместе со стаканом холодного чая.
– Как прошел твой день, Руфус?
– Лучше некуда, – отвечает он.
– И у меня, – говорю я.
Руфус приглашает меня присесть рядом с ним на край кровати.
– Иди сюда.
Я сажусь, и мы устраиваемся поудобнее лицом к лицу, обхватив друг друга руками и ногами, и делимся историями из жизни, например как каждый раз, когда Руфус устраивал истерику, родители заставляли его садиться с ними посреди комнаты, по типу того как папа отправлял меня принять душ, чтобы я успокоился.
Руфус рассказывает мне про Оливию, я ему – про Лидию.
Но потом мы перестаем говорить о прошлом.
– Это наш оплот, наш маленький островок. – Руфус чертит вокруг нас невидимый круг. – Мы никуда отсюда не уйдем. Не двигаясь, мы не сможем умереть. Понимаешь?
– Может, задушим друг друга в объятьях, – говорю я.
– Уж лучше это, чем любая опасность за пределами нашего островка.
Я делаю глубокий вдох.
– Но если по какой-то причине этот план не сработает, нам нужно пообещать друг другу, что мы найдемся на том свете. Руф, после смерти должна быть жизнь. Это единственное, что может оправдать такую раннюю смерть.
Руфус кивает.
– Я тебе сильно облегчу задачу по поиску себя. Развешу там неоновые вывески. Пущу по улицам оркестр.
– Хорошо, потому что я, наверное, буду без очков, – говорю я. – Не уверен, что они вознесутся вместе со мной.
– То есть ты точно знаешь, что в загробной жизни будет кинотеатр, но при этом не уверен, что останешься в очках? Какая-то недоработка в небесном сценарии. – Руфус снимает с меня очки и надевает их сам. – Ого. Фиговое у тебя зрение.
– И то, что ты отнял у меня очки, делу не помогает. – Перед глазами туман, я различаю только оттенок его кожи, но не вижу ни единой черты лица. – Спорим, ты тупо выглядишь.
– Дай-ка я себя сфотографирую. А лучше давай вместе.
Я ничего не вижу, но смотрю прямо перед собой, щурюсь и улыбаюсь. Руфус возвращает мне очки и показывает получившееся фото. Глядя на мое лицо, можно подумать, что я только что проснулся. Мои очки на лице Руфуса – приятный признак близости, как будто мы знаем друг друга так давно, что легко можем позволить себе подобные глупости. Никогда не думал, что со мной такое случится.
