Без стука отворилась дверь, и, сгорбленно шагнув из-за низкой притолоки, на пороге возникла хозяйка, тучная, рослая, седая старуха с съехавшим на воротник полушалком.
Решительно пройдя через комнату, она подняла Мариночку на руки.
— Ну вот что, — сказала она твердо. — Вы разбирайтесь: хотите милуйтесь, хотите деритесь, а девочке здесь не место. Я уложу ее у себя. Завтра заберете.
Старуха была уже у порога, когда Елена очнулась, схватила со стены дочуркино пальтецо, шапочку и кинулась было ее одевать прямо на глазах у хозяйки, но та смерила ее таким уничтожающим взглядом, что она отступила.
— Эх ты, — процедила старуха, укрывая притихшую девочку полами шубы, — грех-то какой: лишила ребенка отца. Хлеба-то лишить страшно, а ты — отца, — и, снова низко пригнувшись, вышла за дверь.
В комнате установилась гнетущая, неловкая тишина.
Потом она снова заплакала, но уже постепенно успокаиваясь и утирая слезы платочком, начала ему рассказывать, как она, возвращаясь с работы, встретилась с соседскими ребятишками, которые лепили снежную крепость, как она узнала от них, что Мариночка поехала куда-то в город, к себе домой. Кто-то уже сходил за хозяйкой, за Верой Прокофьевной. С ней и с увязавшимися следом несколькими мальчиками постарше, опрашивая прохожих, они обегали все закоулки, заглядывали во все магазины и магазинчики, встречавшиеся на пути, в большую столовую, в старую поликлинику, в надежде, что Мариночка завернула куда-то погреться, пока, наконец, не обнаружили ее аж на трамвайном кольце. Уже наступал вечер, смеркалось, становилось морозно. Подтягивая свои санки, Мариночка пыталась вскарабкаться на подножку какого-то вагона, рукавички ее обледенели; кругом было много людей, все суетились, стараясь поспеть после работы домой, и кто-то подсаживал девочку в открытые двери. Вера Прокофьевна заметила ее первой.
— Вон она, вон, — вскинула она руку, и они бегом бросились к девочке. Сняли ее с вагона, когда трамвай уже тронулся, — пришлось попросить, чтобы остановились. Девочка отбивалась, плакала, твердила, что в гостях ей уже надоело, что она хочет домой, к папе, а они ее не пускают!..
— Зачем, зачем я ее обманывала? Ну какие мы гости? Я сказала, что мы поедем к бабушке в гости, она и поверила… Мишенька, что же нам делать? Что? — вопрошала Елена и, не в силах взять себя в руки, то быстро садилась, то поднималась со стула и в отчаянии ходила по комнате.
— И Вера Прокофьевна… Мне кажется, она меня ненавидит. Слышал, как она со мной разговаривала?.. Ну, ушла я от мужа, ушла! Что же теперь — ребенка ему надо было оставить? Я мать, мать! Ах ты, боже мой, как она этого не понимает!..
Все это было так неожиданно, что он только смотрел на нее полными сострадания глазами и не знал, что ответить.
— И что еще странно, — всхлипывала Елена, — как она на автобус не села?.. Остановка-то рядом, а ее на трамвай понесло. И почему — именно на трамвай?
— Да иначе и быть не могло, — рассудительно проговорил он. — Помнишь, когда мы ее взяли с собой, автобуса долго не было, и мы пошли на трамвай?
— Да, да, помню, помню, — закивала она головой и задумалась.
Наконец они сели за стол, он забрал ее ладони в свои и молча потянул их к губам.
— Мишенька, ты меня любишь? — спрашивала она ослабевшим, подрагивающим голосом. — Ты меня правда не бросишь? Я уже не могу здесь…
— Глупая, какая ты у меня глупая, — бормотал он с тихой улыбкой.
Но вдруг она вырвала руки и отодвинулась.
— Миша, скажи только правду! — потребовала она всерьез и неожиданно распаляясь. — Ты ни о чем не жалеешь? Может, мы зря все это затеяли? Ведь ты сторонишься ее! Я вижу! Она чужая тебе! Бедная моя девочка… Ты никогда не станешь ей отцом…
Михаил отпрянул. Ее прищуренный, смотревший на него с подозрением взгляд задел его за живое. Это было уже трудно стерпеть.
— Алена!.. — произнес он укоризненно и, не найдя слов, облокотился на стол и взялся обеими руками за поникшую голову.
Они долго молчали. Было слышно, как в десяти шагах отсюда, в особняке напротив, громоздкие очертания которого уже почти растворились в сумерках и только мягко розовели два высоких зашторенных окна, приглушенно звучала веселая и разудалая оркестровая музыка, передаваемая, по всей вероятности, по телевидению.
Елена привстала и задернула занавески.
Она испугалась. Ей почему-то почудилось, что вот сейчас он поднимется, соберет свои вещи и непременно уйдет, да еще хлопнет за собой дверью. Она даже явственно расслышала этот хлопок, и по спине ее пробежали мурашки.
