Вдруг токование прервалось, птиц будто ветром сдуло. Впрочем, они быстро вернулись и заняли места среди ветвей в метре — двух над своими площадками. Крики, общее волнение, но танцы не возобновляются. Так прошло полчаса, если не больше.
У меня еще раньше было задумано сменить позицию для укрытия. Ведь токовища сместились по сравнению с прошлым годом, вот и мне не мешало слегка переместиться, чтобы лучше видеть всю арену. И решил я, раз уж все равно птицы отвлеклись, перебазироваться немедленно. Причина их волнения оставалась непонятной — никто не ступал по сухой листве по соседству, и на деревьях не появились никакие обезьяны.
Я выбрался из шалаша, потянулся, сделал два — три шага по направлению к ближайшей площадочке и повернулся лицом к своему укрытию. Там, в полумраке, чуть поблескивал объектив кинокамеры, словно глаз Циклопа. Камуфляж хороший, ничего не скажешь. Прикинув, куда теперь надо перебраться, я шагнул в сторону. Нет, не шагнул, а подпрыгнул! Там, куда я собирался опустить ступню, лежала свернутая в кольцо змея. Красивая, на золотисто–розовом фоне черные ромбы, и каждый ромб украшен двумя розоватыми пятнами. Бушмейстер — правда, не из самых больших, чуть подлиннее полутора метров.
Змея глядела на меня, я — на нее, сердце отчаянно колотилось. Палку бы… Сразу за моей правой ногой лежала палка. Я стал медленно нагибаться. Мои ступни по–прежнему находились в пределах досягаемости бушмейстера, и я внимательно следил за его шеей, чтобы уловить движение мышц, предшествующее атаке. Дотянулся до палки… К сожалению, все сучья, лежащие на лесной подстилке, изъедены здесь термитами. Эта палка не составляла исключения, но у меня не было выбора. Я давно мечтал о встрече с этой замечательной змеей, чтобы выяснить целый ряд вопросов. И вот мне впервые представился случай поймать ее.
Бушмейстер продолжал лежать недвижимо, если не считать щупающего воздух языка. Змея вся напряглась, не менее моего озадаченная внезапной встречей. Я осторожно протянул конец палки вперед, сделал паузу, потом прижал палкой шею змеи к земле. Последовал форменный взрыв. Крутились и мелькали желтые и черные кольца. И только правая моя рука приготовилась схватить змею позади головы, как палка сломалась. Бушмейстер устремился к камню, я продолжал лихорадочно орудовать палкой, и мне удалось выбросить змею прямо на токовище. Она свернулась кольцом, и сразу было видно, что змея разъярена. Кончик хвоста дрожал, она громко шипела. Я стал медленно приближаться, снова уловил момент и прижал бушмейстера к земле палкой, которая теперь была меньше полуметра длиной. Стараясь не повредить змею палкой, я ждал, когда она хоть немного угомонится. Полуоткрытая пасть резко повернулась, все змеиное тело напряглось — и снова проклятая палка сломалась! И стою я с палочкой не длиннее зубной щетки, с дурацким выражением лица, а змея улепетывает под камень…
Теперь мне стало понятно, почему птицы прервали игру и поднялись повыше. Возясь со своими кассетами, я нарушил покой змеи, которая отдыхала в норе после ночных трудов, и она решила поискать более тихий уголок. Когда же она выбралась наружу, поднятая птицами тревога заставила ее остановиться. А тут и я еще вмешался…
Часто указывают на странное обстоятельство: человек уже ступил на поверхность Луны — и в то же время некоторые племена в глухих уголках Земли по–прежнему живут на уровне каменного века. А меня куда больше поражает, что в цивилизованном мире дамы высшего света по–прежнему ходят одетыми в шкуры. Причем «сливки общества» в индустриализированных странах — не такой уж тонкий слой, число дам, полагающих высшим шиком украшать себя останками красивых животных, достигает миллионов. Каприз моды нередко оборачивается страшными мучениями для фауны, и знай об этом женщины, они ни за что не согласились бы. с этим мириться. Посетительницы стокгольмских универмагов и ателье наверно возмутились бы, если бы кто–то на их глазах стал мучить кошку или собаку. Не сомневаюсь в их реакции, доведись им проследить за муками оцелота[10], подстреленного индейцем. Говорят, кошки живучи… И агония тянется не один день. Несколько дробинок поразили легкое, тучи насекомых круглые сутки вьются около вытекшего глаза, весь бок испещрен гноящимися ранками. Оцелот не способен добыть себе пищу, силы постепенно покидают его, а боль нарастает. Только вода и доступна раненому зверю, и он умирает на пути к водопою. И лежит разлагающееся тело, облаченное в красивейшую шкуру, расцветка которой так удивительно отвечает природным условиям. Та самая шкура, что потом обеспечит даме хорошее настроение и зависть подруг.
Безрассудная погоня за пятнистыми шкурами грозит уничтожить всех диких кошек Южной Америки, в том числе и ягуара, третьего по величине среди кошачьих после тигра и льва
Атти рассказал мне, что бразильские торговцы мехами только пять или шесть лет назад начали скупать шкуры оцелота и ягуара, раньше спроса не было. Откуда же вдруг такая потребность?
