С писателем Юваном Шесталовым читатели знакомы по романам «Синий ветер каслания», «Когда качало меня солнце» и другим книгам. Представитель маленького народа манси, живущего на севере нашей страны, Юван Шесталов увлекательно рассказывает о том новом, что пришло в жизнь некогда дремучей тайги.И эта книга о том же: о новой жизни далекого северного края, об открытии тюменской нефти, о том, как вливаются в ряды рабочего класса новые представители — люди народа манси.Слушать человека, запечатлевать его изменившееся мироощущение, рожденное в соприкосновении с техникой, — такую задачу решает писатель.
Решительные слова юноши задели меня. От них повеяло чем-то знакомым. Дать им совет? А что я могу посоветовать? Может быть, недавно я и сам был таким? И сам был способен на подобное? В душе моей родилось что-то смутное, непонятное. Строки письма, как вспыхивающие огоньки спичек, зажигали потухшие лучины чувств, будили память, склоняли к воспоминаниям. Я был и рядом, и где-то далеко-далеко.
В окно стучал ветер. По стеклу катились капли дождя, крупные, как слезы женщины, читавшей письмо. Эту женщину я видел много раз. Видел ее веселой, гостеприимной, ласковой, суровой, доброй. Но никогда не видел плачущей.
Мать плакала о сыне.
Я помню добрый взгляд моей матери. Но не помню ее слез. Был я еще маленький, когда она ушла в иной мир. Зато она часто являлась ко мне во сне. Я вновь слышал ее родной голос.
Так было и в то утро.
— Пусть еще поспит, — говорила она, точно баюкая, — устал, наверно.
— С чего уставать? С пустой охоты?! Скоро десять лет ему, а все ничего не приносит.
Этот другой — и тоже привычный — голос пытается возвратить меня из светлого сна в мое горькое утро.
— Какой он еще охотник! Поймите, ученик он! — Эти слова баюкают меня. И снова передо мной выплывает полузабытое лицо моей мамы.
— Зачем ему тогда новое ружье купили? Дорогое ружье. А утки где?
Утки летят в голубом моем сне. Летят со свистом. Черными стаями кружатся. Они смеются надо мной, что не могу попасть в них. А на озеро надвигается сумрак ночи. И где-то зычно хохочет филин.
— Когда вырастет, принесет он вам не только уток…
Просыпаюсь. Краешком глаза вижу: наша учительница Ефросинья Ивановна говорит с мачехой. А мне показалось, что это мама.
«Опять проспал!» — мелькает в сознании. И я с ужасом ныряю под теплую оленью шкуру.
— Как проснется, пусть сразу бежит в школу. Он должен учиться! — говорит учительница моей мачехе.
Мачеха была не злой. Никогда не била меня. Только иногда ворчала. А вот однажды пожаловалась на меня. Наговорила учительнице, будто я один съел всю выданную семье пайку хлеба и сахара.
Вызвали меня в кабинет. За большим казенным столом сидела моя учительница. Напротив нее — мачеха. Когда я входил, она что-то торопливо объясняла учительнице, я разобрал только два слова: «Вор! Вор!»
Я стоял перед ними как потерянный. Дрожал, словно на лютом морозе. Мороз ходил не по коже, а пробирался внутрь, леденя душу. Вот-вот и весь оледенею. Последняя надежда: тянусь глазами к учительнице. Но что я вижу?! Она поверила ей!.. Даже стала ругать меня. Та, которая говорила голосом мамы, поверила не мне!
Слезы покатились из глаз. А язык словно примерз Только дрожащие ноги еще могли нести меня. И я побежал. Побежал прочь от холода, от напраслины, от непонимания…
