— Ахунд, у меня надежные сведения: Мамед–бек разрушил Худаферинский мост, но шах снова его отстраивает. Он разделил свою армию на три части: первая сейчас на подступах к Нахичевани, захваченных там женщин и детей погнали в Тебриз, посевы пожгли, деревни уничтожили. Второй отряд взял Сальяны, женщин и детей угнали, мужчинам поотрубали головы и нанизали на пики — шаху в подарок… Сам шах с третьим отрядом намерен перейти Худаферин и направиться прямо к Шуше.
— А что талышский хан Мир — Мустафа? Он как?
— Самому ему удалось в горы бежать, а семья его — дети и жены попали в плен…
— Бедняга! Подумай, Агасы–бек, как судьба расправляется с людьми! Где предел мукам человеческим?..
— Это еще не все, — Агасы–бек тяжело вздохнул. — Нас ждут тяжкие испытания. Люди побросали посевы, бегут в горы… Селенья разрушены, повсюду развалины, пожарища… Голод будет.
Вагиф, опустив голову, задумчиво крутил на пальце агатовый перстень. Лицо его, всегда такое приветливое и оживленное, сейчас было исполнено печали. Агасы–бек молчал. Наконец, Вагиф поднял голову, взглянул на гостя.
— А хан куда уехал? — спросил он.
— В сторону Туга. Он должен соединиться с войсками Ираклия и вместе идти к Араксу. Если Мамед–бек не сможет помешать восстановлению моста Худаферина, сражения не миновать. Самое главное — удержать берег Аракса. Если и это не удастся, придется отступать к Шуше. Другого выхода нет…
Вагиф снова впал в задумчивость. И вдруг весело улыбнулся:
— А ведь опозорится шах — крепости ему не взять!
— Я тоже так полагаю, — заметил Агасы–бек. — Город прекрасно укреплен да и пушек у нас не меньше, чем у него.
Они проговорили еще около часа. Наконец Агасы–бек ушел.
Солнце уже садилось, в комнате постепенно темнело. Но Вагиф не замечал этого: события последних дней повергли его в отчаяние, он даже потерял представление о времени.
Дома тоже не было ему утешения. Кызханум раз за весь день наведалась к нему, справилась о самочувствии… До сих пор Вагиф как–то не придавал особого значения ее бессердечности, вернее — стал привыкать к этому, но теперь, заболев, остро почувствовал вдруг глубокую обиду. Горечь переполняла душу. Было такое чувство, словно он только что явился в этот мир и, взвесив на весах справедливости добро и зло, счастье и горе, пришел в отчаяние. Ни капли света, ни частицы радости не было сейчас в его душе. Вагиф позвал слугу, попросил перо и бумагу. И стал писать:
Я правду искал, но правды снова и снова нет,
Все подло, лживо и криво — на свете прямого нет,
Друзья говорят — в их речи правдивого слова нет,
Ни верного, ни родного, ни дорогого нет.
Брось на людей надежду — решенья иного нет.
Все чаще опускаясь в чернила, перо проворно скользило по бумаге; строка рождалась за строкой, и на сердце у поэта становилось легче, светлее. Наконец, он дошел до последней строфы, глубоко вздохнул…
Потухли глаза, старею, жизнь черней и черней.
Сколько красавиц мимо прошло за тысячи дней!
Дурною была подруга, погублено счастье с ней!
Аллах, одари Вагифа милостию своей,
Ведь, кроме тебя, на свете друзей у больного нет[73].
Стихотворение было закончено, Вагиф снял очки. Душевные муки не терзали его. Лишь где–то в глубине существа жила неизбывная тоска — по Медине.
Нескончаемые толпы прибывших с равнины беженцев заполнили все вокруг, забили дороги, тропы. От Топханы до Дабтелебе расставлены были шатры и кибитки, кишмя кишели стада баранов и ягнят. Лошадиное ржание, блеяние овец и коз, мычание коров и буйволов, смешиваясь с тревожными криками людей, рождали зловещий гул. Казалось, небеса должны были разверзнуться от этих звуков. Народ, охваченный черной тревогой, бросив неубранный урожай, тронулся с насиженных мест. Горожане, остававшиеся пока в своих домах, тоже не знали, что ждет их завтра. Все понимали, что война — это угнанные в рабство дети и женщины, нанизанные на копья головы, реки человеческой крови…
Вагиф все еще болел, но ему регулярно сообщали о новостях, просили совета. Вести, которые приносили в Шушу гонцы, часто оказывались неверными. До сих пор не было точно известно положение на Араксе, одни говорили, что одержана победа, другие твердили о поражении. Насмерть перепуганные беглецы уверяли, что видели шаха недалеко от Агдама.
Приход ханского сына Абульфат–аги помог Вагифу уяснить истинное положение дел. Прежде всего он узнал, что хан вернулся в город и послал сына справиться о здоровье Вагифа.
Вагиф поблагодарил и тотчас же принялся расспрашивать.
— Ну, так как же обстоят дела?
Гость помрачнел.
— Шах перешел Аракс. Было сражение, наши не устояли, что могут сделать пять тысяч против сорока?!
Больше Вагиф ничего не стал спрашивать — все было ясно: положение создалось угрожающее.
