— Отца удручает не то, что делает хан–скопец — он наш враг, и мы это знаем. Больше всего его гневит Джавад–хан. Этот негодяй, взяв с собой Мелик — Меджнуна, отправился на поклон к шаху. Мало того, именно его войска теснят на одном из участков отряды отца. Не могу передать, как велик его гнев. Если бы вы не были так больны, надо было бы придумать что–нибудь. Вы его знаете, как никто, и только вы можете на него повлиять.
— Что делать, — сказал Вагиф. — Эта проклятая болезнь приковала меня к постели…
Вагиф прекрасно знал, что такое гнев Ибрагим–хана, и потому, даже проводив Абульфат–агу, не переставал думать об этом. И тут появился священник Охан, он был в полном смятении.
— Ну, милый, нашел время болеть! — начал он. — Дела–то никуда не годятся! Этот собачий сын Меджнун полез к шаху за заступничеством! Хан рвет и мечет: снова польется кровь, снова простые люди будут расплачиваться за все! Найди средство, ахунд! Спаси людей от ханского гнева.
Охан был вне себя, он метался по комнате, не в силах усидеть на месте, то и дело ударял себя по коленям и бормотал: «Так вот, значит, как ты поступаешь, Меджнун?! Повоевать захотелось? Дурак! Хан с шахом воюют, а ты–то чего башку в петлю суешь?!»
Не переставая гневно бормотать, Охан достал нюхательный табак, набил им ноздри и малость поостыл.
— Ахунд! — сказал он умоляюще. — Заставь вечно бога молить — придумай что–нибудь!.. Знаешь ведь, когда гнев бушует, ум молчит!
— Знаю, мирза Охан, — Вагиф вздохнул. — Я ведь и до твоего прихода об этом думал. Знаю, что в гневе хан вешает, рубит головы, и от этого не только народу, ему самому огромный вред: можно ли уничтожать людей, когда враг стоит у ворот?! Это как в пословице: с ишаком не справился, давай седло пинать!.. Да… утихомирить хана есть только одно средство.
— Какое же? — священник бросился к Вагифу. — Говори, ради бога!
Поэт усмехнулся.
— Нам не обойтись без позументщика Кязыма!
— Как это? — опешил Охан.
— А так. Он острослов и весельчак… Наплетет что–нибудь забавное, глядишь, хан и успокоится…
— Так чего же ты медлишь?! — воскликнул Охан. — Зови его!
За Кязымом послали слугу. Пока тот ходил, во двор Вагифова дома набилось полно народу — люди снова пришли за помощью — нужно было выручать невинных людей, брошенных в темницы. Рыдания и скорбные голоса, доносившиеся снаружи, болью отзывались в сердце поэта.
Явился Кязым. Рукава у него были засучены, руки в грязи.
— Ты что это больно загордился? — с улыбкой спросил Вагиф. — Не зайдешь, не проведаешь? Или важный стал, сильных мира сего за подол уцепил?
— Нет, ахунд. — Кязым рассмеялся. — Сильные мира сего сами цепляются за меня! Заставили ямы рыть и меня, и Аллахкулу. Теперь вместо шелков изготовляю окопы!
Он засмеялся. Вагиф и Охан тоже не удержались от смеха. Вагиф достал из–под подушки платок, вытер заслезившиеся глаза. Потом начал рассказывать Кязыму, зачем позвал его.
— Пощади меня, ахунд! — Кязым даже вскочил с места. — Не отправляй вслед за Ханмамедом! Я бедный человек, у меня дети малые! Пожалей!
Вагиф долго уговаривал его, объяснял, что, если не утихомирить хана, погибнут люди, прольется невинная кровь.
— Положись на меня, — сказал он Кязыму. — Если, не дай аллах, что случится, я не оставлю твоих близких!
Волоску не дам упасть с их головы!
Кязым долго сидел, опершись на руку подбородком, — думал.
— Ну смотри, ахунд, в случае чего тебе поручаю детей!.. — Он вздохнул и вышел из комнаты.
Кязыму не доводилось бывать при дворце; дверцы внушали ему такой ужас, что он всегда старался обходить их стороной. И вот теперь сам вынужден идти в ханский дворец. Выхода не было, оставалось лишь положиться на судьбу: «Будь что будет!»
И все же, войдя в комнату совещаний и увидев безмолвных, недвижимых, словно куклы, царедворцев, Кязым растерялся, оробел. В передней части комнаты сидел хан, а возле него — палачи в красной одежде. Кязым весь затрясся, в ужасе отвел глаза, увидел сводчатый потолок, узоры из кусочков зеркала… Он не помнил, как поклонился.
— Кому это ты кланяешься?! — прогремел гневный голос хана. Мрачный взгляд его уперся в Кязыма. И странное дело — Кязым вдруг перестал бояться.
Он улыбнулся, словно очнувшись от сна, и взглянул хану прямо в лицо.
— Хан, да пошлет тебе долголетия аллах, дозволь рассказать тебе одну присказку. Как–то раз смастерил себе Бахлул Даненде[74] коня из тростинки и давай скакать по дороге. Навстречу ему трое молл. Поздоровался Бахлул с ними, поскакал дальше. Первый молла говорит, это, мол, он меня приветствовал, второй говорит — нет меня, а третий — кричит, что его. Одним словом, повздорили моллы. А потом и решили, чего, мол, нам спорить, кликнем лучше Бахлула, он сам скажет. Догнали они Бахлула, спросили, кому он поклонился. А тот и говорит: «Да самому глупому из вас». Опять заспорили моллы и каждый твердит, что он и есть самый глупый. Опять без Бахлула не разобраться. А тот им и говорит: «Вы мне расскажите про свою глупость, тогда я решу, кому мой поклон предназначался». Стал первый молла рассказывать:
