– Так героини мировой литературы совершенно зря каялись перед женихами и кончали с собой?
– Конечно ду-у-уры! – смеялась Люда. – А это так просто!
Вообще же, Люда сомневалась, выходить ли за поэта:
– Он не член ССП, пишет всё на испанском, и как у него будет дальше с гонорарами? – ничего твёрдого!
Эржика была так поражена, что спустила ноги на пол.
– Как? – спросила она. – И ты… И в Советском Союзе тоже выходят замуж
– Привыкнешь – поймёшь, – тряхнула Люда головой перед зеркалом. Все папильотки уже были сняты, и множество белых завившихся локонов дрожало на её голове. Одного такого колечка было довольно, чтобы окольцевать юношу-поэта.
– Девочки, я делаю такое выведение… – начала Эржика, но заметила странный опущенный взгляд Музы на пол близ неё – и ахнула – и вздёрнула ноги на кровать.
– Что? Пробежала? – с искажённым лицом крикнула она.
Но девочки рассмеялись. Никто не пробежал.
Здесь, в 318-й комнате, иногда даже и днём, а по ночам особенно нахально, отчётливо стуча лапами по полу и пища, бегали ужасные русские крысы. За все годы подпольной борьбы против Хорти ничего так не боялась Эржика, как теперь того, что эти крысы вскочат на её кровать и будут бегать прямо по ней. Днём ещё, при смехе подруг, страх её миновал, но по ночам она обтыкалась одеялом со всех сторон и с головой и клялась, что если доживёт до утра – будет уходить со Стромынки. Химичка Надя приносила яд, разбрасывали по углам, крысы стихали на время, потом принимались за своё. Две недели назад колебания Эржики решились: не кто-нибудь из девочек, а именно она, зачерпывая утром воду из ведра, вытащила в кружке утонувшего крысёнка. Трясясь от омерзения, вспоминая его сосредоточенно-примирённую острую мордочку, Эржика в тот же день пошла в венгерское посольство и просила поселить её на частной квартире. Посольство запросило Министерство иностранных дел СССР, Министерство иностранных дел – Министерство высшего образования, Министерство высшего образования – ректора университета, тот – свою адмхозчасть, и хозчасть ответила, что частных квартир пока нет, жалоба же о якобы крысах на Стромынке поступает впервые. Переписка пошла в обратную сторону и снова впрямую. Всё же посольство обнадёживало Эржику, что комнату ей дадут.
Теперь Эржика, охватив подтянутые к груди колени, сидела в своём бразильском флаге, как экзотическая птица.
– Девочки-девочки, – жалобным распевом говорила она. – Вы мне все так нравитесь! Я бы ни за что не ушла от вас мимо крыс.
Это была и правда и неправда. Девушки нравились ей, но ни одной из них Эржика не могла бы рассказать о своих больших тревогах, об одинокой на континенте Европы венгерской судьбе. После процесса Ласло Райка что-то непонятное творилось на её родине. Доходили слухи, что арестованы такие коммунисты, с кем она вместе была в подпольи. Племянника Райка, тоже учившегося в МГУ, и ещё других венгерских студентов – отозвали в Венгрию, и ни от кого из них не пришло больше письма.
В запертую дверь раздался их условный стук («утюга не прячьте, свои!»). Муза поднялась и, прихромнув (колено ныло у неё от раннего ревматизма), откинула крючок. Быстро вошла Даша – твёрдая, с большим кривоватым ртом.
– Девчёнки! девчёнки! – хохотала она, но всё ж не забыла накинуть за собой крючок. – Еле от кавалера отвязалась! От кого? Догадайтесь!
– У тебя так жирно с кавалерами? – удивилась Люда, роясь в чемодане.
Действительно, университет отходил от войны, как от обморока. Мужчин в аспирантуре было мало, и всё какие-то ненастоящие.
– Подожди! – Оленька вскинула руку и гипнотически смотрела на Дашу. – От Челюстей?
«Челюсти» был аспирант, заваливший три раза подряд диалектический и исторический материализмы и, как безнадёжный тупица, отчисленный из аспирантуры.
– От Буфетчика! – воскликнула Даша, стянула шапку-ушанку с плотно собранных тёмных волос и повесила её на колок. Она медлила снять дешёвенькое пальтецо с цигеечным воротником, три года назад полученное по талону в университетском распределителе, и так стояла у двери.
– Ах – того??!
– В трамвае еду – он заходит, – смеялась Даша. – Сразу узнал. «Вам до какой остановки?» Ну, куда денешься, сошли вместе. «Вы теперь в той бане уже не работаете? Я заходил сколько раз – вас нет».
– А ты б сказала… – смех от Даши перебросился к Оленьке и охватывал её как пламя, – ты б сказала… ты б сказала!.. – Но никак она не могла выговорить своего предложения и, хохоча, опустилась на кровать, однако не мня разложенного там костюма.
– Да какой буфетчик? Какая баня? – добивалась Эржика.
– Ты б сказала!.. – надрывалась Оленька, но новые приступы смеха трясли её. Она вытянула руки и шевелением пальцев пыталась передать то, что не проходило через глотку.
Засмеялись и Люда, и ничего не понявшая Эржика, и сумрачное некрасивое лицо Музы разошлось в улыбке. Она сняла и протирала очки.
– Куда, говорит, идёте? Кто у вас тут, в студенческом городке? – хохотала и давилась Даша. – Я говорю… Вахтёрша знакомая!.. рукавички!.. вяжет…
– Ру? – ка? – вички?..
– …вяжет!!!..
– Но я хочу знать! Но какой буфетчик? – умоляла Эржика.
