– Ах, что ты говоришь! Что ты говоришь! – со страданием воскликнула Муза и вскинула руки над головой. Широкие рукава её сероклетчатого платья скользнули к локтям, обнажая белые рыхловатые руки. – Только так и любят! Истинная любовь перешагивает гробовую доску!
Сочные, чуть припухлые губы Оленьки отошли в косую складку:
– После гробовой доски? Это, Муза, что-то трансцендентное. Память, нежные воспоминания, – но любовь?
– Вот именно: если человека нет вообще – как же его любить? – вела своё Даша.
– Я б ей, если б могла, честное слово, сама бы похоронное извещение прислала: что убит, убит, убит и в землю закопали! – горячо высказалась Оленька. – Что за проклятая война – пять лет прошло, а она всё на нас дышит!
– Во время войны, – вмешалась Эржика, – очень многие загнались далеко, за океан. Может, и он там, живой.
– Ну, вот это может быть, – согласилась Оля. – Так она может надеяться. Но вообще у Надюши есть такая тяжёлая черта: она любит упиваться своим горем. И только своим. Ей без горя даже чего-то бы в жизни не хватало.
Даша ожидала, пока все отговорятся, и медленно проводила кончиком иголки по рубчику, словно оттачивала её. Она-то знала, заводя разговор, как сейчас их всех поразит.
– Так слушайте, девчёнки, – веско сказала она теперь. – Всё это нас Надюшка морочит, врёт. Ничего она не считает мужа мёртвым, ни на какой возврат из без вести она не надеется. Она просто
Все оживились:
– Откуда ты взяла?
Даша победно смотрела на них. Давно уже за её редкую приглядчивость её прозвали в комнате следователем.
– Слушать надо уметь, девки! Хоть раз обмолвилась она о нём как о мёртвом? Не-а. Она даже «был» старается не говорить, а как-нибудь так, без «был» и без «есть». Ну, если без вести пропал, то хоть разочек-то можно о нём порассуждать как о мёртвом?
– Но что ж тогда с ним?
– Да неужели не ясно? – вскрикнула Даша, вовсе откладывая шитьё.
Нет, им не было ясно.
– Он жив, но бросил её! И ей стыдно в этом признаться! И придумала – «без вести».
– А вот в это поверю! в это поверю! – поддержала Люда, хлюпая за занавеской.
– Значит, она жертвует собой во имя его счастья! – воскликнула Муза. – Значит, почему-либо нужно, чтоб она молчала и не выходила замуж!
– Тогда чего ей ждать? – не понимала Оленька.
– Да всё правильно, молодец Дашка! – выскочила Люда из-за занавески без халата, в одной сорочке, голоногая, отчего казалась ещё стройней и выше. – Заело её, потому и придумала, что – святоша, что верна мёртвому. Ни черта она не жертвует, дрожит она, чтоб её кто приласкал, да никто её не хочет! Вот бывает так, ты будешь идти – на тебя все на улице будут оглядываться, а она хоть сама прилипай – а никому не нужна.
И ушла за занавеску.
– А к ней Щагов ходит, – сказала Эржика, с трудом выговаривая «щ».
– Ходит – это ещё ничего не значит! – уверенно отбивала невидимая Люда. – Надо, чтобы клюнул!
– Как это – «клюнул»? – не поняла Эржика.
Рассмеялись.
– Нет, вы скажите так, – гнула Даша своё. – Может, она ещё надеется отбить мужа у той назад?..
В дверь раздался тот же условный стук – «утюга не прячьте, свои».
Все замолчали. Даша откинула крючок.
Вошла Надя – волочащимся шагом, с вытянутым постарелым лицом, как бы желая своим видом подтвердить все худшие насмешки Люды. Странно, она даже не обратилась к присутствующим ни с каким вежливо-приличным словом, не сказала «вот и я» или «ну, что тут нового, девочки?». Она повесила шубу и молча прошла к своей кровати.
Эржика снова читала. Муза опять убрала лицо в ладони. Оленька укрепляла розовые пуговицы на своей кремовой блузке.
Никто не нашёлся ничего сказать. Желая сгладить неловкость тишины, Даша протянула, будто заканчивая:
– Так что, девчата, жизнь – не роман…
После свидания Наде хотелось видеться только с такими же обречёнными, как и она, и говорить только о тех, кто сидит за решёткой. Она поехала из Лефортова через всю Москву на Красную Пресню к жене Сологдина передать ей три заветных слова мужа.
Но Сологдиной она не застала дома (мудрено было её застать, если все недельные дела для сына и для себя сгруживались ей на воскресенье). Передать записку через соседей было тоже немыслимо: из слов Сологдиной Надя знала, да и представляла легко, что соседи враждебны к ней и шпионят.
И если Надя поднималась по крутой, совсем тёмной днём лестнице возбуждённая, предвкушая радость разговора с милой женщиной, разделяющей её тайное горе, – то спускалась она даже не раздосадованная, а разбитая. И как на фотографической бумаге, положенной в безцветный и безобидный на вид проявитель, начинают неумолимо проступать уже содержавшиеся на ней, но до сих пор неявные очертания, – так и в душе Нади после неудачного захода к Сологдиной стали нагнетаться все те мрачные мысли и дурные предчувствия, которые зародились ещё на свидании, но не сразу дали себя знать.
Он сказал: «Не удивляйся, если меня отсюда увезут, если прервутся письма»… Он может уехать!.. И даже эти свидания, раз в год, – прекратятся?.. А как же тогда Надя?..
И что-то о верховьях Ангары…
