«Какое ханжество! Упражнение в псевдоморали на краю пропасти. Не завтра, но через неделю наступит полное истощение. Действительно, Летягин, на людях вам уже сейчас появляться нельзя, никакой эстетики не осталось», – горя благородным негодованием, заявил Резон.
«Дети плакать будут, а взрослые рвать фонтаном», – уточнил Красноглаз.
«Молчать!» – Летягин пнул гнусавого, который уже начал принимать обычный свой вид, и двинулся наугад. Все шансы упали и это было ясно. Пиджак выглядел подобно плавникам большой гордой рыбы, брюки напоминали несобравшуюся по причине скрытых дефектов скатерть-самобранку, а в желудке по-прежнему царила холодная пустота. Хотелось плакать. Но Летягин заставил себя разозлиться и почувствовал, как мужские желваки заиграли на его лице. Он произнес первую решительную побудную речь Летягина.
– Могу я пить и выжимать кровь не хуже вашего. Особенно в нынешней тревожной ситуации. Только надо знать у кого. Не хочу быть страдальцем за человечество, не хочу оборонять пустыню. Быть неизвестным плохим – куда ни шло, но неизвестным хорошим – глупо. Почему я должен мучиться? Я, проникающий в другое измерение, где от человека остается лишь дымящаяся в воздухе кровь...
– Господин товарищ хозяин, – уважительно сказал Резон, – вернемся в родное жилище.
– Темнота – друг, – добавил Красноглаз. – Отомстим Дубиловой, она как раз должна возвращаться с рынка.
– И пойду, – тряхнул нечесаной головой Летягин, – у меня ведь теперь гипноз есть, что мне стоит Дубилову завертеть.
– Берите глубже, Георгий, не гипноз, а ЗОВ. Вы моментально пробуждаете в объекте воздействия симпатию, жалость или доверие. Если уж объект совсем деревянный, то хотя бы насылаете дремоту, – вежливо объяснил Резон.
– А как твоя рожа неумытая пришлась по вкусу милашке из прокуратуры, – подбодрил Красноглаз. – Я ж заметил, она за тобой три этажа скакала, пока каблучок не сломался. Все помочь хотела. Я едва не прослезился – люблю красивые сценки. Хотя, конечно, давно знаю им цену.
Летягин тонко рассчитал место своей засады. Так, чтобы из дома не было заметно, но и чтобы Дубилова не просвистела мимо, как «фанера над Парижем».
Едва Летягин закончил свои расчеты, появилась она – крепко ступая по земле и еще более крепко сжимая две авоськи с законной добычей.
– Позвольте я вам сумочку поднесу, – со склоненной набок головенкой и услужливой улыбочкой возник перед ней Летягин. Он слегка облизывался и сглатывал слюну.
Дубилова недоверчиво засопела и отодвинула молодого человека в сторону.
– Еще чего. Не твое и не трожь. Больно охочий до чужого.
– За столом никто у нас не лишний, – напомнил Летягин и проявил вежливую настойчивость, подхватывая одну из авосек. В этот же момент он получил страшный нокаутирующий удар второй авоськой и стал оседать в дорожную грязь.
– Будешь еще липнуть – и не так ударю. А потом Батищеву скажу – он тебя посадит за приставания, – сурово сказала женщина-мать. Но тут через всю улицу с радостным лаем к ним бросилась давно известная дворняга. Пес стал озорно приплясывать перед мгновенно растаявшей Дубиловой.
– Твой песик? – сквозь смех спросила ответно приплясывающая Дубилова.
– Мой, мой, – соскребая рыбью чешую со щеки, пробормотал Летягин.
– А можно ему мясца дать?
– Нужно, – еще не приходя в сознание машинально сказал Летягин.
Дворняга принялась оживленно слизывать кровь с огузка, и Летягин нечаянно приметил в этом странном способе еды, да и в выражении собачьих глаз что-то несобачье. Пес словно намекал, подначивал, как бы говорил: делай с Дубиловой то, что я делаю с огузком.
И Летягин почувствовал волну, она уже начала покачивать его, размывая очертания предметов.
– Преображайтесь, товарищ хозяин, – шепнул Резон, – самое время. Женщина готова.
Но Летягин медлил, даже сжал голову руками, будто пытаясь не пустить волну.
– Вот уж бездарь, вот уж двоечник, – стал ругаться Красноглаз, – а еще распетушился: я такой, я эдакий. Яйцо обыкновенное, вот ты кто. И все пиявки из тебя тянуть будут, пока одна пленочка не останется.
– Это же враг, она вам на горло наступила. К тому же питаться надо, – жестко предупредил Резон, – надо питаться всем, от Эйнштейна до козла, для выполнения своих сугубо индивидуальных задач.
– Не могу, – выдавил Летягин, – если бы она сейчас кричала или злилась, а то ведь радуется. И она несчастная по-своему, темная...
