О чем говорили в кабинете — неизвестно, но по шуму и отдельным выкрикам Каталова мужики догадывались, что ругают там крепко. Минут через пять твердозаданец вышел, ошалело посмотрел на вопросительно уставившихся на него сотоварищей, обтер лицо шапкой и, втянув голову в плечи, юркнул в наружную дверь.
— М-мда-а, — протянул бородатый детина лет сорока, — кому следующему? Парят, видать, сегодня с веничком!
Словно предчувствуя, что вызвать могут именно его, он загодя снял потрепанную шапку, сшитую из заячьей шкурки.
— Митрофанов! — выкрикнул, высунувшись из двери, Каталов.
Говоривший мужик вскочил, точно его подбросило. Быстро обмахнув крестным знамением нижнюю часть лица, он боком вошел в кабинет начальника.
Третьим вызвали Федота. Он встал, не торопясь поддернул штаны и, не снимая шапки, степенно направился в кабинет.
— Федот Савельев? — спросил директор леспромхоза, рассматривая какую-то бумагу.
— Федот Никифоров Савельев, — уточнил Федот.
— Ты, Савельев, долго будешь еще саботировать выполнение твердого задания?
— А тебе какое дело? — спокойно и довольно громко ответил Федот.
Директора, давно отвыкшего слышать у себя в хозяйстве хотя бы отдаленный намек на возражение, выпад Федота отбросил вместе со стулом назад, к стенке.
— Ты... ты, кулацкая сволочь, — захрипел он, — понимаешь, что говоришь? Ты знаешь, с кем разговариваешь?
— Мне задание устанавливал сельсовет, — прервал директора Федот, — значит, Советская власть, перед ней мне и ответ держать, а вы с Каталовым тут при чем? Ваше дело показать мне, с какой делянки в какой штабель лес везти, и принять его правильно.
Вскочивший на ноги и перегнувшийся через стол директор тяжело дышал в сторону Федота. Он с величайшим наслаждением хватил бы огромным кулаком по этой, как ему казалось, самодовольной харе, но... существовали законы, вынуждавшие сдерживаться даже его.
— Милиция-то есть на лесопункте? — закричал он на Каталова. — Или эти прохвосты в совершенно разнузданном состоянии у тебя ходят?
— Есть, есть милиционер, — вскочив со стула, ответил Каталов.
— Вызывай его сюда и посади эту кулацкую сволочь на двое суток в холодную баню! Там поймет, перед кем надо отвечать за выполнение задания.
Каталов в пылу усердия метнулся к двери и — остановился. Сам не зная зачем и почему, тихо проговорил:
— Кулаков у меня на лесопункте нет. Он не кулак, а твердозаданец.
— Тебе что сказано? — взревел директор, и начальник лесопункта мигом скрылся за дверью кабинета.
И Федота Савельева посадили в холодную баню.
Баня была маленькая, одновременно мыться в ней могли человека четыре, не больше. Топилась по-черному. Предбанника не было вовсе, да и нужды в нем никто не видел: из барака, стоявшего метров за семьдесят, даже по морозу бегали париться нагишом, засунув ноги в валенки. Окошко было совсем крохотное, без стекла. Зачем его прорубили — неизвестно, мылись всегда с зажженной лучиной или фонарем, а окошко чем-нибудь затыкали. Для дыма под самым потолком была особая дыра с задвижкой.
Милиционер с Каталовым подперли банную дверь снаружи, и Федот остался один. Он медленно обвел вокруг себя взглядом, не увидел ничего и закричал:
— Эй, Каталов, или ты, милиционер, скажите, пусть принесут что-нибудь окно заткнуть, ночью холодно будет, уж с вечера на мороз тянет.
— Ладно, сиди знай, — уже издалека ответил Каталов.
— Эй, эй, — продолжал Федот, — и насчет ужина Аннушке скажите! Ей откуда знать про ваши незаконные фулюганства?!
Вскоре принесли старую фуфайку и Федот заткнул окно, а потом явилась повариха Аннушка с кашей в миске.
— Одна? — спросил Федот, показывая пальцем на миску.
— А ты три ждал? — огрызнулась Аннушка и, махнув фонарем, собралась уходить.
Для Федота, в соответствии с его комплекцией, и трех поварешек было бы немного. Но он уже привык к железному закону лесопункта: не выполнившим дневную норму — одна поварешка, выполнившим — полторы, перевыполнившим — в соответствии с перевыполнением.
— Ты слушай, — обратился он к Аннушке, — там у меня на нарах сундучок небольшой есть, Корниловы знают, пусть который-нибудь возьмет в нем хлеб, сегодняшнюю пайку, и принесет сюда. Не подыхать же мне здесь с твоей каши.
— Ладно, — проворчала повариха и стала старательно подпирать дверь бани.
Федот нащупал возле каменки полено, вынул большой нож из постоянно висевших на поясе ножен, отщипнул лучину, зажег ее и пристроил к полку, прижав сверху камнем, вытащенным из каменки. Стало довольно светло. Подумал: «Ничего, надышу, будет теплее. Зато здесь места для спанья больше и воняет меньше». Он нащипал еще несколько лучин и взялся за миску с кашей. «Что же они хлеба не несут, — подумал про Корниловых, — или сами ужинать сели?»
Федот с утра не ел ничего горячего, был голоден и ждать больше не мог. Через три минуты с кашей было покончено. «Не беда, хлеб съем потом... может, смекнут даже чаю горячего принести... Обязательно принесут, как же...»