— В бараке Каталов вроде собрания проводил, насчет плана кричал, ругал твердозаданцев. Почему, говорит, Корниловы выполняют задание, а такие, как Савельев, только наполовину. И велел Корниловым высказаться.
— Ну и что?
— Старший Петр выступал. Говорит, что Савельев мог бы не только выполнять, но и перевыполнять, у него самая сильная лошадь в деревне. Но не хочет, значит. Начальства, говорит, не уважает, директору против власти слов всяких наговорил, вот и сидит в холодной. Остальным всем, говорит, об этом примере тоже надо бы подумать. А потом еще добавил, что за такие разговоры могут и не в баню послать, а куда-нибудь подальше. Хитрый этот черт чернобровый, говорит, а сам на Каталова глазом... этак...
— Врешь, Анна! — прохрипел Федот. — Я против власти...
— Буду врать... спроси у мужиков, — огрызнулась повариха.
Федот привстал и замер ни сидя, ни стоя, неотрывно глядя Аннушке в лицо. Потом схватил миску с кашей, бросил туда пайку хлеба и, молча отстранив с дороги повариху, вышел из бани.
К бараку шел он медленно, вразвалку, немного согнувшись и втянув голову в плечи. О том, что он посажен был милиционером на двое суток, а уходит самовольно через одну ночь, Федот даже не подумал. Он бы и не понял сейчас, если бы ему сделали замечание по этому поводу.
Рванув дверь барака, он тут же столкнулся с Петром Корниловым, собравшимся уходить в лес и на ходу застегивавшим кафтан. Молча уставился Савельев в черные глаза Корнилова. Взгляд был тяжел, по лицу катались желваки. Корнилов остановился, ожидая, когда заговорит Савельев. А тот, не опуская глаз, нагнулся, вынул из-за голенища ложку, взял из миски кусок хлеба и, стоя перед Корниловым, стал завтракать. Ел он быстро, плохо прожевывая, бросая сердитый взгляд то в миску, то в глаза Корнилову. Продолжалось это минуты три. Кончив есть, Федот негромко, без видимой злобы, хотя она в нем бешено клокотала, спросил:
— Значит, ты меня, Петр Николаев, за два мешка муки купил? Так, так... А как думаешь, не продешевил я? — и, не ожидая ответа, облизывая ложку, направился к своему месту на нарах.
Минут через двадцать Федот садился в свои дровни, чтобы ехать в лес. Лошадь спокойно стояла, ожидая, когда хозяин шевельнет вожжами и скажет свое всегдашнее «но-о». Но вместо этого ее вдруг сильно стегнули по отвислому заду ременным кнутом. Это было чем-то новым, непонятным. Кнут в хозяйстве держался только для порядка, для пущей важности. Кобыла удивленно повернула голову назад, словно желая посмотреть, что случилось с хозяином. Но тут же последовал вдоль спины второй, еще более сильный удар. Лошадь рванулась и пошла тяжелым неуклюжим галопом.
Всю дорогу, пока Федот ехал до делянки, его душила неуемная злоба на Корниловых. Действия директора леспромхоза, приказавшего посадить его в баню, были беззаконием, с которым, как он понимал, человеку иногда приходится сталкиваться. А с Корниловым совсем другое. «Они ее, эту власть, — размышлял Федот, — ненавидят с первых дней ее рождения. Она у них, как кость в горле: ни выплюнуть ее, ни проглотить. Не дает развернуться Корниловым, бьет по рукам, так и тянущимся к наживе. И эта сволочь про меня плетет, что я директору против власти слова говорил! — Федот нервно дергается на дровнях, бьет вожжами по лошади. — Они, видите ли, задание полностью выполняют, а Федот Савельев наполовину. Да как у него, сукиного сына, язык повернулся? Он думает, что я тоже верю в его выполнение плана на сто процентов? Как бы не так, нашел дурака! Вот только надо заняться, приглядеть, какие он финти-клинти с этими процентами вытворяет. Я займусь, от меня не спрячешь! Шалишь, Петр Николаев, я покажу, кто из нас против власти, я тебя расшифрую, а летом помогу пограничникам вашего двоюродного братца зануздать, как он с той стороны границы заявится».
Приехав на делянку, Федот по обыкновению начал разворачивать сани с подсанками под погрузку бревен. Но подсанки пристали между двумя елями и никак не хотели надлежаще развернуться в след саней. Лошадь остановилась. Федот сильно хватил ее кнутом. Кобыла присела на задние ноги, натужилась в полную силу, рванула и... осталась на месте. Взбешенный Федот швырнул вожжи, схватил с саней аншпуг и по пояс в снегу бросился к подсанкам. Поддев их одним концом аншпуга, он серединой его оперся об одну из елей и всей силой навалился на второй конец. Подсанки хрупнули и развалились.
Не меньше минуты ошалело смотрел Федот на лошадь, лес, сломанные подсанки. Вдруг вся злость, накапливавшаяся в нем с самого утра, вылилась наружу, и здоровенный мужик завыл так, как воют некоторые женщины на похоронах или на пожаре. Затем последовала разухабистая площадная брань, и рассвирепевший Савельев бросился рубить топором остатки подсанок.
Успокоившись таким нелепым образом, Федот бросил на коник дровней несколько нетолстых бревен, наскоро перехватил их веревкой и поехал на биржу.
При въезде, где производилась приемка бревен, из будки вышел хромой приемщик со скобкой и рубочными листками.
— Что-то ты, Федот Никифоров, сегодня рано с возом приехал, или случилось что?