— А ну, Киря, кажи свою лайку. Я ох как их люблю. Страсть как люблю за калачистость, за речистость и за безобманность.
А я ему отвечаю:
— Незнаю, по всей вероятности, попереди нас нюх развивает.
А Самсон опять же носом швыркает да меня донимает:
— Да хоть бы глазком поглядеть на лаечку.
— Не торопись, Самсон, — уговариваю. — Не одним глазком от нее моргнешь, а всем лицом запляшешь.
— Не погляжу, не пощупаю — не поверю.
Так идем и разговорчики ведем, а собаки все еще не видим. Вижу, Самсон волноваться стал и ко мне пристает:
— Ты, Кирька, меня обманываешь. Собака-то, может быть, в деревне свадебным торжеством занимается. Покажи ее, друг ситный, а то, ей-богу, оглобли назад поверну.
Я тогда руками развожу, вижу, что его сейчас успокаивать — что большой пожар без воды тушить.
— Кажи лаечку! — кричит Самсон и тут же останавливается, с себя ружье вгорячах снимает, вещевой мешок с продухтом под елочку ложит.
Тут я углядел, что время пришло спознаться, далече от заполья отошли, к сосняку притулились, пора и охоту починать. Снимаю свое ружьишко, к дереву его ставлю, снимаю охотничий мешок, развязываю, а как развязал, то крикнул:
— Незнаю, к ноге!
Моя славная беляночка из мешка вспорхнула, на ножки встала и к моей ноге на задние лапки подсела. Милая картинка. Самсон глядит, а у самого рот все ширится и ширится, будто он собирается мою беляночку проглотить, а как досыта насмотрелся, и заржал, что ретивый конь. Хохочет да за живот хватается, присядет и меня донимает:
— Ну и насмешил, Киря. Отродясь я так еще не смеялся. Тоже себе лайку нашел. Да какая ж она лайка! Просто дворняжка, и бродит она только за парным молоком да за простоквашей.
— А ты сперва погляди ее работу, — говорю я Самсону всурьез и с обидными нотками, — а уж потом вывод слагай о моей беляночке.
— Чего тут глядеть-то? — кричит Самсон, а сам живот подтягивает ремешком. Видно, забулькало у него от пересмеха. — И так все обозначилось, — кудахтает он. — От нее ни пуха ни пера нам не будет.
— А много ли пуха да пера ты на своем веку видывал?
— Да не то, чтобы то, и не очень, чтобы очень, — отвечает Самсон да на беляночку поглядывает, хочет сапожищем ее пнуть.
— Не трогай работягу, — говорю я Самсону и обращаюсь к Незнаю: — Ну, милая, шагай по лесочку да прижимай белочек к кусточку.
Как только я это промолвил, моя Незнаю на все четыре ножки прыгнула, хвостик в три калача согнула и пошла по лесу сосны да елки считать.
— Ну что ж, Киря. Пойдем поглядим, как дворняжка с делом будет обряжаться, — сказал Самсон, за кушак рукавицы ткнул, курки у тулочки взвел, на предохранители поставил, чтоб не заружиться, шапчонку глубже натянул и вперед подался.
Так идем и промежду собой в молчанку играем. Вдруг: «Тяв-ва-ва-тяв… тяв… тяв… тявк…»
И пошел ласковый голосок по лесочку вперегонки бегать.
— Что-то обозначилось, — говорю я Самсону, а сам наперед забегаю, на собачий лай. Я-то знаю, что Незнаю врать не научилась. Самсон старается меня опередить, крутой овраг берет и носом в лесину упирается, от его тугого носа с красной коковкой чуть ель не пошатнулась. Я тоже наперед хочу идти, кричу Самсону:
— Торопилась одна кобыла, да с возом все горшки перебила. Не суйся попереди хозяина, дело спортишь!
Самсон не осердился, свой шаг умерил и за мной пошлындал. Подошли мы к беляночке, а она, бедная, мается, зубами цокает да когтями о ствол лесины скребет, а голосок звенит и звенит. Обошел я ту лесину кругом, вижу не белка сидит, а из дупла куница головушку на божий свет показывает да мою Незнаю дразнит.
Прицел, спуск курка — и, этого-того, куница в руках у Самсона. Он гладит ту куночку, а сам расцвел, что весной. Потом продухт вынимает, по стопочке наливает и первую стопку Незнаю подает. Та десны оголяет, зубы показывает, урчит на Самсона, кричит ему: «Я непьющая».
— Молодчина, Незнаю! Клад, а не собака.
И в тот день мы досыта наохотились, так что Самсон кокову опустил да меня спросил:
— Не пора ли нам, Киря, к дому податься да там за чаи взяться, что-то тонкие кишки продухта запросили.
И я опять подозвал свою Незнаю, посадил ее в мешок и к своей избе понес.
С добычей всегда легко ступается, устали не ощущается.
Наша избенка, где я проживал с бабушкой и матушкой, стояла в задней порядовке деревни. Окна ее глядели на скотский прогон, а заднюха пятилась к лесным бугоркам, подле которых пробегала маленькая речушка с интересным названием Сдоба. Почто ее так в старину прозвали, мы не знали. Только вода в той речке страсть как скусна, чиста и холодна. Рыбы в ней не было, а раков полным-полно. Раков наши мужики не ели, а ловить ловили. Особо гонялись за синюжниками. На синюжников язи хорошо клевали.
Стояла сенокосная пора. Матушка со скотиной обряжалась рано. Еще заря только-только начинает загуливать, а матушка уже кричит:
— Хватит вам прохлаждаться, пора на пожню собираться! По росе коса хорошо берет!