Постоял недолго у лужицы, полюбовался уточкой и дальше пошел. Крякушу оставил в полной безопасности. Отошел я немного, еще раз повернулся, на уточку-крякву поглядел, а она все плавает да истомно покрякивает. Вдруг справа от тропы кто-то на меня кричит: «Дурр-рак!..»
Поглядев глазами в елочку, что на берегу речки Бороной росла, увидел: ворона сидит на дереве, широко рот раскрывает и меня ругает за то, что я в утку не хлестнул из ружья. Плюнул я вороне, может быть на хвост, попало иль нет, не видел, а сам пошел дальше. В речку Бобровку уперся, ее перескочил и в березовую райку поднялся и тут сразу же услышал перелеты. Пищик вынул, на пенек сел, пропищал самочкой, рябчика подманил. Сразу слышу: «Фырк-ш-ш-шшш…» Прямо передо мной на низкую березку рябчик-самец примостился, крылышки растопырил, хвостом замахал, веточка от него закачалась. Я прицелился, из ружья хлестнул, рябчик под березку упал, я к нему. Поднял ряба с земли, улыбнулся, подумал: «Есть поле». В это время прямо передо мной грубый голос раздался: «Бра-во-ооо… Бра-во-о…»
И сразу в ладошки захлопал, — значит, похвалил. Я поглядел и увидел, как два черных ворона с приречной елки слетели и меня с полем поздравили.
Положил я рябчика в мешок — и снова в путь-дорогу. Впереди сухая поляночка, а на полянке несколько сосен в обхват, верхушки в небо хотят слазить. Кругом зеленая травка, цветочки выглядывают. Сел я под сосенку, махонький костерик развел, рябчика почал щипать, а с другой сосны на меня закричали: «Ур-ра! Ур-ра-а-ко-как!»
Прокричали еще разик и смолкли. Ощипал я ряба, за водой к реке пошел, а там меня спрашивают: «Чьи-вы? Чьи-вы? Чьи-вы?»
— Тутошний, — отвечаю я чибису и свое дело делаю, а как кончил да рябчика в котелок положил, стал в гору к сосне подниматься, меня опять же спросили: «Кудь-вы? Кудь-вы? Кудь-вы?»
— Опять под сосенку ужин готовить, — отвечаю я куропачу и тороплюсь на дымок подняться скорее.
До вечерней зари осталось не больше часа. Солнышко стало прощаться с верхушками леса, спешило за Окуневские пороги. Там, где небо братается с землей, совсем порозовело, а кончики алого пламени беспрестанно вырастали, вырастали и наконец разрослись в большие полотнища — бери краски и рисуй что хочешь. Хоть зарю срисовывай, хоть реку с порогами.
Супец из рябчика у меня сварился. Снял котелок с таганчика, поставил возле своего мешка, хлеб вынул, большой резень отрезал, стал ложкой похлебку хлебать. Только я той похлебки проглотил одну ложку, как кто-то меня спросил: «Скусно? Ску-сно? Ску-сно-о-о?..»
Я огляделся и увидел рядом на кусте можжевельника маленькую птичку-невеличку. Та птичка была в разных перьях. Крылышки черненькие с оранжевой оторочкой, как модное девичье платье, хвостик горел разноцветом красных, синих, голубых ленточек, а грудка вся в малиновых ягодках с крапинками, будто тут нанизаны бусы.
Я не согнал такую красавицу, а стал взаходясь хлебать похлебку и разглядывать. Воздуха много, аппетит хороший, так ложка за ложкой я и опростал свой котелок и тут все свои пожитки в пестерь сложил. В лесу не на грядках в огороде — долго копаться нельзя. Собрался быстро и к реке шаг сделал. Сначала в низину опустился. Там меня встретили криками да песнями:
«Чу-у-фышь!»
«Ко-ко-ко…»
«Троль-троль-троль-троль-троль…»
«Чики-чики-чики-чики…»
«Вжгить… вжгить… вжгить…»
«Дра-м-ма-а… Дра-м-м-ма…»
«Ч-ш-ш-ш-ш… Чии-иш…»
«Ло-ло-ло-ло-чи-и-иш…»
«Дзинь… дзинь… дзинь…»
«Пфю-ить. Пфю-ить…»
«Пфи… пфю-ю-ю-ю-ю-ю троль-пфю…»
А на другом берегу реки кто-то ухнул:
«У-у-у-ух!»
И снова:
«Кряду-у-у-у… кряду-тут… тут…»
Пришлось ответить:
— Хариусов ловить буду тут и кряду. Ждать не стану.
А вечерняя зорька поднималась все выше и выше, забирая под свои крылышки весь восточный склон неба. Многоголосая песня в лесу все нарастала и нарастала.