Вижу, как рыбина выскакивает из воды и делает сальто — замкнутое кольцо в воздухе — и вновь уходит в воду, опускается на дно и затихает. Я пробую крутить катушку, и попусту. Она не двигается. Леса пружинится и натягивается до отказа, будто крюк зацепился за коряжину или за камень. Так проходит несколько томительных минут, а потом леса ослабевает и снова начинается стремительный бег по всему омуту. Рыбина снова выходит на отмель, потом бросается вверх, уплывает вниз по реке. Я не сдаюсь. Леса, как струна, вся играет, звенит. При всяком удобном случае наматываю лесу на катушку и не даю рыбине уйти под большие коряжины. Но вот и признаки утомления: добыча податливо пошла к берегу. Подвожу ее к отмели, и она уступает. Сдается на милость победителя. Поворачивается брюшком вверх. Я вынимаю из-за голенища легкий багорик и, подхватив за жабры, выкидываю на берег. Огромный лосось бьет о землю широким хвостом. Надо проверить. Переворачиваю его на спину и вижу, что живот его еще полон молок. Жалко такую добычу отпускать обратно в воду, но ничего не поделаешь. Подхватываю лосося за середину и с силой бросаю под шумящие брызги водопада.
Пока я крутился с лососем, стал накрапывать мелкий дождик. В лесу стало сумеречно и непроглядно. Быстро надвинулась осенняя ночь.
За полстолетия много я лесу исходил. Много видов видывал. Не скрываю, хлебнул горюшка до самых пяток, а радости — того больше. Только за последние два года я облазил весь большой Губаревский лесной клин, что тянется от самого Каргополя до Пудожа. Два раза вокруг Онежского озера прошел, красотой любовался да дичь всякую бил. Премило! Для ног закалка и для здоровья тоже, а для ума полная чаша смекалки. Но где бы я ни был, где бы ни ночевал в лесочке, я всегда с превеликим удовольствием вспоминаю маленькую реку со скромным названием — Няндомка. Эта река берет свое начало из Мошинских озер и тихо спускается по подземелью до Черного озера, там выныривает и катится меж сосенок да березок до Лешевского озера, а уж из озера бегом бежит, так что берегами дрожит, кидается пеной, в порогах звенит колокольцами. Бежит не на запад, а строго на юг и только у разъезда Бурачиха поворачивает на юго-запад и так бесится до самой реки Волошки, которая несет свои воды в студеное Белое море.
Бывает весна на реке в разгар водоразлива. Речная вода бьется в порогах, себе проход ищет, а вечерком в омутах песнями звенит. Бывало, идешь лесом, остановишься, прислушаешься — и диву даешься. Будто то не вода играет, а у баяна мехи разжимаются, не водяные брызги летят по сторонам, а голоса у гармоники поют, заливаются, не плакучие ивы, затопленные водой, под разливом шумят, колышутся, а девки-слаутницы песни поют. Вот до чего хорошо в такую пору на берегу реки!
Однако надо сказать, что Няндомка не пустая река, не бездельница. На ней много мельниц поставлено, электростанция работает, хоть и маломощна, но безотказно дает свет. В реке много рыбы всякой водится. Тут есть серебристый хариус, красноперка широкохвостая, щука, черный налим и разная мелюзга, не перечислишь. Любят няндомские рыболовы на берегу реки посидеть да хариусов половить. Бывает, что и поймают. Ежели в весенний приплыв рыбы да в удачу, то достают из воды двухкилограммовых хариусов, а то и больше. Я таких не вылавливал и хвастать не могу. Постоянное житье-бытье в летнюю пору у хариусов у Окуневских порогов. Их тут всегда прорва. Будто они эти пороги арендовали для своих игрищ. Там песочек все дно покрывает, камешки большие и малые водятся, а главное — крутая вода все время орет в порогах, дразнится да рыбу к себе в гости зовет.
В тот денек, когда я пришел, на Няндомке было как и во всякие прочие весенние дни. Солнышка полным-полно, бери ладошками да его теплом умывайся. Березки стали переодеваться, третий листик почал наклевываться и потихоньку лопотать. В лесной чаще порядочность заводилась. Зимнюю одежонку лес сбрасывал, надевал весенние цветные платья. Сосенки иголки желтые сбросили, стали зеленые на себя нанизывать. Осиночка, так та и вовсе помолодела, а наша северная красавица ива зазолотилась пушинками, зашевелила кокошником. Стоит у реки на припечинке да важничает, будто она и есть первая земная красавица. Попахивает от нее духами. Медоносики появились, из-под коры пчелки-работнички вылетели, зажужжали, а комары стали кусаться, мошкара, так та и в рот, в глаза, и в нос почала залазить. Нет у них ни совести, ни стыда. Пьют людскую кровь, как водицу из лужиц.
Так после работы закинул за плечи свой охотничий мешок, где хранил все принадлежности, червячков под досками наискал, в баночку сложил и отчалил со станции по вечерней зорьке. Решил всласть поохотиться на боровую дичь да хариусов в Няндомке половить. Может, какой дурачок клюнет. Прошел я Варваркинскую ложбину, махонькое болотце перешагнул и тут в ляговину уперся. Гляжу, а на воде уточка плавает да селезней к себе зазывает: «Кво-кво-кряк-к-к-как-ааа…»