Начался прилив. Пляж в Сандимаунт такой пологий, что в отлив моря почти не видно, лишь серая полоска у горизонта, а в прилив вода с головокружительной быстротой и словно бы со всех сторон наступает на берег. Бывает, что и врасплох застает: всего несколько минут – и вот вода уже у твоих ног.
– Давай обратно, – скомандовала Кэсси, – сегодня Сэм ужинать придет, ты не забыл?
– Ой, точно, – вспомнил я без особой радости.
Сэм мне нравится – он вообще всем нравится, кроме Купера, – но я сомневался, что нынешним вечером в настроении общаться с другими людьми.
– Зачем ты его пригласила?
– Расследование? – мягко напомнила Кэсси. – Работа? Мертвая девочка?
Я состроил ей рожу, и Кэсси ухмыльнулась в ответ.
Близнецы в коляске вопили и колошматили друг дружку игрушками ядовитых расцветок.
– Бритни! Джастин! – заорала мамаша. – А ну заткнулись оба нахер, а то прибью ублюдков!
Я схватил Кэсси за руку, оттащил ее на безопасное расстояние, и лишь тогда мы расхохотались.
Кстати, в интернате я все-таки прижился. Когда родители привезли меня туда в начале второго года (я орал, умолял, цеплялся за дверцу, а заведующий с отвращением, один за другим, разжимал мои пальцы), то я понял, что сколько ни умоляй, чего ни вытворяй, домой все равно не заберут. После этого тоска вдруг отпустила.
Выбор у меня был небогатый. Мои страдания в первый год почти сломали меня (поутру, когда я вставал, у меня невыносимо кружилась голова, я забывал имена одноклассников и дорогу до столовой), стрессоустойчивость в тринадцать лет не безгранична, еще несколько месяцев такой жизни – и я, скорее всего, заработал бы нервный срыв. Но в критический момент у меня сработал инстинкт самосохранения. В первую ночь второго года в интернате я заснул, как и прежде, в слезах, но, проснувшись утром, вдруг понял, что тоска исчезла.
После, сам того не ожидая, я довольно легко притерся. С легкостью усвоил школьный сленг (младшеклассники – “салаги”, старшие – “шизо”), а дублинский выговор очень быстро сменился британским, на каком говорят в прилегающих к Лондону графствах. Я подружился с круглолицым и смешливым Чарли, соседом по парте на уроках географии. Когда мы стали старше, то вместе делали уроки, курили травку, которой снабжал нас брат Чарли из Кембриджа, вели долгие, путаные и томительные беседы о девушках. Учился я в лучшем случае средне – я так яростно приучал себя считать школу неотвратимым роком, что просто неспособен был разглядеть в ней еще какой-то смысл и не помнил, с какой целью вообще учусь. Однако я неплохо плавал, достаточно прилично для школьной команды, и потому учителя и однокашники зауважали меня сильнее, чем если бы я просто хорошо учился. В пятом классе меня даже назначили старостой. Это, как и последующее назначение в отдел убийств, я объясняю своей презентабельной наружностью.
Я часто проводил каникулы у Чарли в Херефордшире – учился водить старенький “мерседес” его отца (ухабистые сельские дороги, стекла полуопущены, из магнитолы орет Бон Джови, и мы с Чарли нестройно, зато во всю глотку подпеваем) и влюблялся в его сестер. Тогда я окончательно осознал, что домой меня больше не тянет. В нашем доме в Лейкслипе, темном и каком-то ненастоящем, пахло сыростью, в моей новой спальне мама хаотично разложила вещи, и все там казалось временным и неудобным, словно это не постоянное жилище, а наспех построенный лагерь для беженцев. Соседские подростки с бритыми затылками высмеивали мой британский выговор.
Родители заметили произошедшие со мной перемены, но, вместо того чтобы порадоваться, что я наконец-то привык к школе, они встревожились – незнакомая, самостоятельная личность, что проросла во мне, пугала их. Мама ходила по дому на цыпочках и робко интересовалась, что мне подать к чаю, отец заводил было мужские беседы, но тщетно. Он откашливался, шуршал газетами, однако все его попытки разбивались о мое безучастное молчание. Умом я понимал, что они отправили меня в интернат, стараясь оградить от назойливого внимания журналистов, бесплодных полицейских допросов и любопытных одноклассников, даже готов был согласиться, что, возможно, лучшего решения и не придумаешь. И все же где-то глубоко в душе гнездилась непоколебимая и, наверное, не совсем безосновательная уверенность, что родители отправили меня в интернат, потому что боялись меня. Я стал для них кем-то вроде ребенка-калеки, которому никогда не суждено повзрослеть, или одного из сиамских близнецов, брат которого умер. Я – просто оттого что выжил – сделался ошибкой природы.
Сэм прибыл точно к назначенному времени и выглядел совсем как подросток на первом свидании. Даже волосы уложил, хоть и так себе – на макушке торчал хохолок. Мало того, еще и бутылку вина принес.
– Вот, держи, – он протянул бутылку Кэсси, – что на ужин, я не знал, но в магазине сказали, что это подойдет ко всему.
