Несмотря на то, что и этот свет производил на него болезнетворное действие, он пересилил себя и в состоянии был разглядеть распростертые на полу гробницы тела своих спутников.
На каменном ложе покоилось тело Дараайена, застывшее в той самой позе, которая сохранилась в памяти Яблонского.
Странное, непонятное выражение лица у распростертых недвижимо тел поразило молодого ученого: это не было величаво-спокойное выражение, придаваемое чертам человеческого лица смертью, да и самая мысль о смерти была далека от Яблонского. Но лица лежавших точно были скрыты под неподвижными, неодушевленными очертаниями маски, носившей лишь формы человеческого лица. Самый цвет кожи приобрел какой-то серовато-черный оттенок.
Яблонский бросился к телу своей невесты.
Нагнувшись к ее лицу, он к удивлению своему заметил, что оно было покрыто слоем пыли, совершенно скрывавшим самые черты. Эта пыль образовывала из себя нечто вроде маски. Подобные же маски прикрывали и лица Лекомба, и сэра Муррея.
Инстинктивно Яблонский поднес руку и к своему лицу: пальцы его ощутили слой чего-то похожего на штукатурку, отдиравшуюся от кожи с некоторым усилием.
Недоумение ученого достигло высшей степени.
Но долго рассуждать ему было некогда; вместе с способностью рассуждения его охватила тревога за участь той, которой принадлежала его жизнь.
Он взял руку девушки, но при самом напряженном внимании не в состоянии был уловить биения пульса.
Склонившись к ее груди, он тщетно прислушивался к трепетанию сердца.
Ужасная мысль на мгновение лишила было его способности движения: неужели он находился среди трупов?
Но нет. Почему же, в таком случае, к нему одному возвратилась бы жизнь?
Какое средство мог он испробовать, чтобы возвратить к жизни молодую девушку?
Если световые лучи произвели такое потрясающее действие на него, то, без сомнения, они так же повлияют и на всякий другой организм, подверженный действию одинаковых условий.
Яблонский потушил свой факел и направил на лицо девушки луч электрического света. Сам он испытывал при этом такое болезненное ощущение, что едва в силах был следить за результатами своего опыта.
Но тщетно ожидал он какого-либо действия: яркий белый свет освещал по-прежнему недвижимое лицо, не отражавшее на себе ни малейшего следа какого-либо ощущения.
Тогда Яблонский, направив свет лампы прямо на лицо девушки, приподнял опущенные веки и открыл зрачки.
С невыразимой радостью почувствовал он, как веки дрогнули под его пальцами и по всему ее лицу пробежало мимолетное выражение боли.
Он поспешно вышел из гробницы и направился к берегу озера.
Здесь он с удивлением увидел, что уровень воды значительно понизился, обнажив каменистый берег, представлявший теперь обрыв в несколько саженей высоты.
Наскоро умывшись, Яблонский наполнил свежей водой свою фляжку и возвратился в гробницу.
После долгих усилий он заметил наконец, что жизнь мало-помалу возвращается к девушке: теперь можно было уловить едва заметное биение сердца и начинавшееся дыхание.
Успокоившись относительно своей невесты, Яблонский принялся приводить в чувство своих товарищей.
На этот раз труды его не были так продолжительны: сэр Муррей пришел в себя тотчас, как только Яблонский направил свет на открытые зрачки его глаз.
- Уберите свет! - проговорил англичанин, силясь приподнять руку и загородить ею глаза.
Яблонский поместил лампу за изголовьем каменного катафалка, так что лучи падали на заднюю стену и потолок гробницы.
Но и это слабое освещение доставляло страдание сэру Муррею.
- Представьте себе, - говорил он, - я чувствую всем телом, по всей его поверхности, световые лучи, положительно ощущаю, как они проникают через одежду и раздражают кожу. Необъяснимое явление! Однако как долго пробыл я без чувств?
- В точности я не могу вам определить этого, но, во всяком случае, не менее шестисот часов…
- Шестисот часов!?.
Сэр Муррей, несмотря на страшную слабость, при этом известии нашел силы приподняться с земли и с выражением крайнего недоумения глядел на Яблонского.
- Да, - подтвердил тот, - я пришел в себя не более часа тому назад. Нас окружал непроглядный мрак, а так как наши лампы способны гореть в течение шестисот часов, то из этого следует, что летаргическое состояние, в котором мы находились, продолжалось долее этого срока…
- Но, может быть, лампы испортились при падении? Наконец, ваша ведь, горит?
- Моя горит потому только, что я вложил запасный элемент. Испорчена она не была. Кроме того, чем вы объясните то непонятное раздражение, которое производят на вас световые волны?
- А вы испытали нечто подобное?
- То же самое, что и вы.
- Это, как мне кажется, можно объяснить только тем, что мы слишком долго пробыли в абсолютной темноте…
- А именно сколько?
- Ну, на это невозможно дать даже приблизительно точного ответа.
Через два часа после того, как были приведены в чувство Самойлова и мистер Лекомб, путешественники сидели за завтраком на берегу озера.
Понятно, что разговор вертелся на самых животрепещущих темах: каждому хотелось по возможности точно определить время летаргии и ее причины.
