Ашот поспешно опустился в подземелье и приказал стражам вывести Овнана. Он прохаживался по комнате, когда к нему с таким же безмятежным видом, как раньше, вошел Овнан.
— Брат Овнан, — сказал Ашот. — Зачем тебе понадобилось на совете князей выражать свое мнение? Не лучше ли, не говоря никому, подготовить народ и в час опасности вывести его на бранное поле?
Овнан был человеком простым, но не наивным. Он внимательно посмотрел на юношу, так ласково заговорившего с ним, и холодно, но печально сказал:
— Князь, ты мне кажешься умным юношей, но со мной не следует говорить так многозначительно и хитро. Если бы я мог подготовить народ и вывести его в нужный час в бой с чужеземными насильниками, я бы это сделал сию же минуту.
Но сила и возможности для того, чтобы сдвинуть ту гору, находятся в руках дряхлого к жалкого старца. Он не сознает своей власти и не хочет быть полезным народу. А неразумные князья, которые тут кричали и скрежетали зубами, не пройдет и пяти лет, как попадут в Багдад пленниками. И неизвестно еще, сколько их променяет веру Христову на Магометову. Гевонд, Гевонд!.. Где ты? Увы, Армения сумела родить только одного, как ты, великого человека, великого иерея, слугу великого Христа!
— Брат Овнан, — сказал юный князь. — Зачем так отчаиваться? Дальновидный и мудрый человек должен быть стойким, уметь ждать и пользоваться благоприятными обстоятельствами. Смотри, как наш нечестивый враг слабеет с каждым днем и, несмотря на то что владычествует над огромными странами, рассеиваясь, хиреет и должен в конце концов погибнуть.
— О юноша, ты видишь только падение врага, но не свое. Ты не видишь, как опускаешься и гибнешь. Если бы я знал, что ты сумеешь уберечь себя, я был бы утешен. А пока оставим этот грустный разговор, иди и выполняй волю своих старших.
— Ты свободен и волен идти, куда желаешь.
— Хорошо. Значит, час мой еще не настал, — сказал спокойно Овнан и огляделся вокруг, словно ища чего-то. Ашот понял его и, отвязав свой меч, протянул Овнану.
— Хоть владетель этого меча не так храбр, чтобы его оружие могло принести тебе честь, но я прошу принять его как дружескую память.
— Меч князя Багратуни всегда приносит честь.
Овнан привязал меч, а когда ему принесли копье, простился, приложив руку к груди, и пошел к выходу.
«Вот еще один многообещающий юноша, — говорил себе Овнан. — Но что пользы? Разве он в силах помочь Армении, сделать так, чтобы она не тонула в крови и не попиралась врагом? Пойдем же, Овнан, в сасунские горы и подождем того, что предрешено, „гнева, который грянет. Будем надеяться на бога, а не на людей…“»
Так рассуждал Овнан, шагая обратно в Сасун, как всегда безмятежный и непоколебимый, но грустный, потому что не смог убедить главу церкви и духовенство, на которых он надеялся.
Овнан достиг берегов Ерасха, горделиво катящего свои бурные волны. Он сел на берегу реки. О чем думал этот человек, который вот уже целые сутки ничего не ел? Сердце его сжималось от тоски.
На противоположном берегу Ерасха, много ниже Батарана, там, где Ахурян[46] впадает в Ерасх, виднелся небольшой монастырь, от которого Овнан не в силах был отвести глаз. Этот монастырь долгие годы был местом его заточения. Он смотрел на башню, где проводил долгие бессонные ночи, видел небольшое решетчатое окно, куда и без железной решетки невозможно было проникнуть. Оттуда ему суждено было видеть только клочок неба. С тех самых дней и до этого часа, в течение двадцати лет у него не было радости.
Он вспоминал те страшные дни и мучительные годы, когда душа его изнывала от страданий и не было слов для их выражения, ибо язык людской слишком беден. Он знал только одно, что любил безнадежно, что несчастен, и много раз просил бога избавить его от жизни и от любви, небесную благодать которой сожрало адское пламя разлуки и безнадежности.
Он вспоминал грустные ночи и беспокойные сны, в которых мелькал ангельский, обожаемый образ Васкануш. Бедный заключенный не успевал наглядеться на него и мучился потом, часами ворочаясь на жесткой соломенной постели.
Измученный тяжкими воспоминаниями, Овнан невольно поднес руку ко лбу, чтобы отогнать всякую мысль о прошлом, но, затянувшаяся сердечная рана все еще давала о себе знать, особенно с того дня, когда жрица предсказала ему еще одну встречу с любимой.
Он вздрогнул, встал с места, разделся и, привязав к голове одежду и оружие, не обращая внимания на ревущие грозные волны, вошел в воду и поплыл вниз.
Выйдя на противоположный берег, Овнан оделся и пошел к монастырю, непреодолимой силой притягивавшего его к себе.
Память о тюрьме, в которую он попал из-за любви к Васкануш, была ему дорога, и в эти минуты он не думал ни о чем, кроме нее. Перед прекрасным видением любви померкло все — и любовь к народу, и Сасун, и арабы, и нахарары, и католикос.
Погруженный в мысли, он проходил мимо какого-то села, когда к нему подошли двое юношей и, переглянувшись друг с другом, спросили его:
— Братец, не ты ли Овнан из Хута?
— Да, сынок, это я.
— Просим тебя последовать за нами, у нас дома тебя ждут.
