— Мой любимый, благородный Гурген, живи для своей нации, для своего народа, честь и жизнь которого попираются уже давно. Я хорошо помню, как к моей матери, княгине Рштуни, приходили крестьяне жаловаться на свои нужды и страдания. Бедная, святая женщина! Как она старалась облегчить участь этих несчастных, хотя мало чем могла помочь им, потому что по отношению к ней было допущено много несправедливостей; у нее самой было отнято все состояние теми, кто был призван следить за справедливостью. Поэтому и ты, мой единственный любимый, иди и продолжай помогать обездоленным и несчастным, будь отцом сиротам и утешителем вдов, будь храбрым и справедливым, и бог вознаградит тебя. А я, слыша, как благословляют тебя, узнав, что мой любимый Гурген — отец и защитник народа, буду утешена, это успокоит мое наболевшее и израненное сердце.
— Да будет благословенно желание твоего сердца, мой ангел. До конца года ты еще услышишь обо мне, ибо, да хранит нас бог, я очень боюсь, что этой весной Армения будет залита кровью.
— Да поможет бог нашей несчастной родине!
Эхинэ встала, собираясь выйти из комнаты.
— Так значит это наше первое и последнее свидание за восемь лет? — опросил Гурген.
— Да, такова воля божья.
— До свидания, мой ангел, — сказал Гурген и, обняв Эхинэ, прижал ее к груди, покрывая ее прекрасную голову поцелуями.
Эхинэ оставалась стоять неподвижно, как изваяние.
— Бог в помощь тебе, — моя единственная любовь, — сказала она и скрылась за дверью.
На следующее утро жители Кангуара были очень удивлены, узнав, что Сурен из Шахкума исчез, даже не получив вознаграждения за свою великую услугу.
Гурген продолжал свой путь, по-прежнему погруженный в тяжелые думы, хотя после встречи с Эхинэ и ее последних слов с его души словно окатилось тяжелое бремя.
Ехал он не спеша, проезжая мимо княжеских замков и останавливаясь в бедных, разоренных селах, где крестьяне встречали его вначале недоверчиво, но, при глядевшись поближе, охотно рассказывали ему о пережитом, о своих горестях, а Гурген делил с ними их скромную еду, ячменный хлеб и мацун[38].
Он проехал область Артаз и долину Аварайра[39], где память о его великом предке Вардане[40] жила в сердцах армян, любовался издали вершиной Арарата, на которой, по народному поверью, все еще стоял Ноев ковчег. Так доехал он до Багреванда, владений своего дяди по матери князя Курдика.
В воздухе уже теплело, снег начинал таять, и мелкие речушки, сливаясь друг с другом, образовали бурные реки.
Мужчина с копьем в руке твердо шагал впереди с опущенной головой. Походка и весь облик его показались князю знакомыми. Он подхлестнул коня и вскоре очутился рядом с ним.
— Это ты, брат Овнан? — спросил князь.
— Да, князь Гурген, я сам, — ответил тот, не поднимая головы.
— Не взглянув, ты узнал меня по голосу?
— Уже час, как я видел тебя с холма, ты был еще в долине.
— Откуда ты?
— Из Тарона.
— Ты так отрывисто отвечаешь, что мне лучше замолчать.
— Почему, князь? Когда я оставлял без ответа твои вопросы?
— Я хотел узнать, куда ты идешь?
— Хорошо, я тебе отвечу. Я иду к армянскому католикосу[41].
— У тебя, очевидно, предложение к нему?
— Конечно. Могу и об этом тебе оказать. Я хочу предложить его святейшеству выпустить кондак, послать повсюду проповедников и возвестить народ о том, что настал час священной войны и что он предаст анафеме всех, кто способен носить оружие и не берет его, кто может снабжать воинство наше хлебом и не делает этого, кто имеет коня и оружие и не дает его другому.
Наконец, я хочу уговорить католикоса незамедлительно переехать в монастырь Святого Карапета со всем церковным причтом, а если наши князья и тогда не зашевелятся, самому подать голос и поднять народ на войну.
— Так вот зачем ты так спешишь! Молодец, Овнан, ты истинный армянин! Возможно, что во всей Армении сейчас нет такого человека, который любит свою родину, как ты.
— Так ты, князь, сочувствуешь моим замыслам?
— Всей душой.
— И ты веришь, что католикос примет мое предложение?
— Зная слабоволие и беспечность нашего духовенства, я сомневаюсь в этом, но не думаю, чтобы католикос отказал. Я полагаю, что он одобрит и пообещает помочь…
Гурген спешился и, ведя коня в поводу, беседуя, пошел рядом с Овнаном.
Цолак спокойно шагал за своим господином.
— А ты, князь, куда едешь? — вопреки своему обыкновению, спросил Овнан.
— В Багреванд к своему дяде, князю Курдику.
— Этот человек из рода Мамиконянов, но не Вардан.
— Ты мне только найди Гевонда, а я тебе найду десять Варданов.
— Это верно, только бы найти Гевонда, за Варданом Великим дело не станет.
Гурген вспомнил суровое отношение Овнана к нахарарам и князьям и промолчал.
Завечерело. Вдали показалось какое-то село. Когда они дошли до проселочной дороги, князь заметил, что его спутник не собирается свернуть к селу, а продолжает идти вперед.
— Брат Овнан, может быть, ты уходишь потому, что не хочешь вместе с человеком княжеского происхождения переночевать в селе?
