В начале было воспитание полностью

Мы видим, как завораживающе действуют музыка Вагнера, великолепие торжественных парадов и непонятные выкрики Гитлера по радио. Последний представлен в фильме как могущественная и в то же время смешная и безобидная кукла. Наверное, так видел мир вокруг себя в те годы ребенок, имевший эмоциональную, восприимчивую натуру. Но наряду с этим в фильме есть ощущения ужаса и боли взрослого человека, почти совершенно отсутствующие в других фильмах на эту тему. Режиссер смог передать эти ощущения, лишь освободившись от упрощенного подхода, предполагающего обеление одних и очернение других. (Вспомним, что он был характерен для «черной педагогики».) Во всех сценах явственно чувствуется сострадание как к жертвам репрессий, так и к жертвам соблазна. В фильме наглядно показан абсурдный характер любых идеологий, в основе которых лежит многовековая традиция воспитания.

Только человек, на эмоциональном уровне понявший, что был обманут, был введен в соблазн, и не отрицающий этого, сможет, ощущая глубокую скорбь, показать эту абсурдность так же впечатляюще, как это сделал Зиберберг. Именно проходящее красной нитью через весь фильм ощущение скорби позволяет зрителям — по крайней мере в наиболее ярких сценах — глубже почувствовать всю пустоту нацистской идеологии, чем многие книги, основанные на обширном документальном материале и написанные с вполне объективной точки зрения. Эта одна из немногих попыток жить рядом с непостижимым прошлым, не отвергая его.

Желание побольше узнать о детстве Адольфа Гитлера появилось только во время написания этой книги. Честно говоря, я сама немало удивилась его возникновению. Непосредственным же импульсом к его воплощению в жизнь послужила мысль о том, что подкрепленное опытом психоаналитической практики убеждение в реактивном, а не природном характере деструктивных тенденций в человеке может быть либо подтверждено на примере Адольфа Гитлера, либо опровергнуто. (И тогда Эрих Фромм, цитируемый в следующем абзаце, окажется прав.) Я сочла эту цель достаточно важной, хотя поначалу сильно сомневалась в том, что сумею проявить эмпатию по отношению к человеку, которого считаю величайшим из всех известных мне преступников. Эмпатия для меня — попытка взглянуть на внутренний мир ребенка его же глазами, а не оценивать его с позиций взрослого человека, уже прошедшего горнило воспитания. Это мой единственный инструмент проникновения в душу ребенка, и без него никакие психоаналитические исследования были бы для меня невозможны. Я очень обрадовалась, когда поняла, что в состоянии пользоваться этим инструментом и в данном случае, и способна увидеть в Гитлере человека.