Иван сердито сплюнул и огляделся вокруг. Я не отвечал. Мне не хотелось прерывать ход его мыслей. Я подумал, что за немногие дни войны, словно свежим ветром, с людей смахнуло предвоенную замкнутость.
Отдаленный гул мотора вновь остановил нас. Звук приближался. Из-за холмов выскочил истребитель. Летел он низко и как-то неуклюже разворачивался из стороны в сторону.
- Смотри, смотри! - закричал Иван. - Садится без шасси!
Самолет не долетел до аэродрома и плюхнулся за кукурузным полем. В небо поднялся столб черного дыма.
Когда мы подбежали к месту посадки, летчика уже вытащили из кабины и осторожно усаживали на продырявленное снарядами крыло. То, что мы приняли вначале за дым пожара, оказалось бурой пылью. Ветер медленно относил ее в сторону. В окровавленном летчике я с трудом узнал Женьку Семенова из первой эскадрильи.
Кровь товарища... Я впервые видел ее так близко. На гимнастерке, на лице, в светлых волосах... На щеке рваная рана.
Говорил он с трудом и то и дело выплевывал сгустки крови. Пока врач обрабатывал рану, из обрывочных фраз мы узнали, что эскадрилья Атрашкевича вела тяжелый бой с бомбардировщиками и "мессершмиттами". На звено Атрашкевича свалилась четверка "худых", потом еще пара. Семенова подбили, но из боя он не ушел. Наконец ему удалось зажечь одного "худого", и тут его ранили.
Женю осторожно усадили в санитарную машину. Глаза его лихорадочно блестели.
- Товарищ майор, дайте мне самолет, - горячо шептал он. - Завтра же полечу в бой. Отплачу им... Бить гадов можно, только выше летать надо... У него уже начинался бред. - На земле наши бьют их - дым столбом.
Иванов склонился над ним:
- Будет тебе боевой самолет, дорогой мой, обязательно будет, а пока езжай, подлечись.
Распорядившись убрать израненный истребитель, майор подозвал Хархалупа:
- Семен Иванович! Готовься! Будем помогать Атрашкевичу. Полечу с вами.
Люди заторопились к машинам. Мы тоже заняли первую готовность на своих "чайках". Справа от меня стойл самолет Дубинина, поодаль, за копной сена, виднелась желтохвостая "чайка" Зибина - до войны она принадлежала четвертой эскадрилье.
Подбежал Потехин, укладчик парашютов. Вчера он приехал из Бельц с рукой на перевязи. Потехин подтянулся в мою кабину, и прыщеватое лицо его сморщилось от боли.
- Запуск моторов по двум белым ракетам, - сообщил он, внимательно осмотрел парашют и, оберегая забинтованную руку, осторожно спустился на землю.
Как меняются люди! Совсем недавно этот человек боялся выстрела, а сейчас, стоя на посту, раненый, под бомбежкой, не струхнул, не кинулся прочь - стал тушить горящую "чайку". "Все же на войне люди становятся проще, чище, умнее! - думал я. - Может, они остались, в сущности, такими же, но все доброе в них, человеческое, становится виднее".
Солнце пригревало затылок. Нудная неподвижность в кабине становилась мучительной. Чего бы не дал я сейчас, чтобы размять поясницу, с наслаждением вытянуть ноги! Но привязные ремни позволяли лишь поерзать на сиденье парашюта.
Уже давно скрылась на западе группа Хархалупа, несколько раз успели взлететь в небо и приземлиться летчики Барышникова, а мы всё сидели, ждали сигнала к вылету.
Ждать вообще неприятно. А томиться неизвестностью перед боем - еще хуже. Где-то идет смертельная схватка, кто-то, сраженный, бросает последний взгляд на землю. Может, и тебе грозит такая же участь. Ну что ж - только б не ждать!
Подошел Бессекирный. Заглянул под крылья на реактивные снаряды, погладил их темные головки, словно напутствовал: "будьте умниками, попадайте точно в цель". Ему не терпелось поскорее испытать "эрэсы" на врагах. Бессекирный уже здорово надоел мне своими наставлениями, но его повышенное внимание к моему самолету было приятно, оно напоминало, что моя миссия более значительна, нежели остальных летчиков, у которых под крыльями висят обыкновенные бомбы.
Ваня Путькалюк передвинул ветки ивняка, и над моей головой образовалась плотная тень. Свежий ветерок играл в ветвях; слабый шорох пожелтевших листьев убаюкивал. Уставшие глаза сами собой начали закрываться...
- За-пу-уск! - донеслось откуда-то с края стоянки.
- Запуск! - взвился Бессекирный и вместе с Путькалюком принялся оттаскивать маскировочные ветки.
Взревели моторы. Двенадцать "чаек", сомкнув строй, взяли курс на запад.
* * *
Высота тысяча метров. Над нами плывут редкие кучевые облака - признак хорошей погоды. Четкий строй машин, ровный успокоительный гул моторов, близость товарищей - все это поднимает настроение, вселяет уверенность.