Фиса сообщала, что не знает, на что и решиться: то ли оставаться в Кировограде, то ли добираться до Урала к родным; на дорогу нет ни денег, ни вещей: выехали с сынишкой в том, что успели надеть на себя.
Мы разговорились о делах эскадрильи. Подбежал Германошвили и уговорил нас пойти посмотреть две самодельные зенитные установки. Он смастерил их вместе с другими оружейниками. На обыкновенные козелки, которыми поддомкрачивают самолеты, ребята наварили стальные дуги, а на дуги закрепили по два "шкаса" и самолетный прицел. Внешне установка чем-то напоминала авиационную турель. Стрелять она могла в любом направлении.
Вазо тут же выпустил пару очередей по непригодному стабилизатору от "чайки", находившемуся от нас примерно в пятистах шагах. Стабилизатор упал.
- Смотри, смотри, как я стрелял. Ни одной пули мимо. Вот так и фашисту будет. Жаль, к нам на аэродром еще ни разу не пришел.
- Но, но! - прикрикнул на него Грачев. - Типун тебе на язык! Накличешь...
Наш аэродром, затерявшийся среди обширных полей, вблизи глубокого оврага, в тени перелесков и посадок, немцам действительно обнаружить еще не удалось, хотя они упорно разыскивали его.
Пулеметные установки всем понравились. Германошвили был счастлив. И мы тоже повеселели: наконец-то можно защищать аэродром в случае воздушного нападения.
Петя Грачев взглянул на свои огромные "кировские" часы. Других он не признавал и носил их по-старинке: с цепочкой в брючном кармане.
- Четверть седьмого. Побегу. Скоро с бомберами вылетаем, на сопровождение.
- Рука тебе не помешает? - озабоченно спросил Пушкарев.
- Чепуха.- Петя небрежно махнул раненой рукой.- Драться можно и одной. Злости, как говорил Коля Яковлев, у нас через край. - Грачев потер лоб. Да, вот что. Газеты мы получаем редко, писем совсем нет. Скучно людям без этого. Пошуровали бы, товарищ старший политрук, полевую почту.
- Ну и парень! - глядя ему вслед, восхищенно заметил Пушкарев. Бесстрашный и заботится обо всех. Ну, а твои как дела?
- Второй день "безлошадный", товарищ комиссар. Боюсь, не "прихватили" бы опять на какое-нибудь наземное задание.
- К Хархалупу пройдемся?
Утро было на славу. Дышалось легко. Чтобы не болтаться без дела, я согласился.
Хархалуп сидел на траве в тоскливой задумчивости и попыхивал папиросой, наблюдая за работой медлительного с виду Городецкого.
Из оврага тянуло прохладой. Над лесом повисла нежная бело-синяя дымка. Казалось, взлети самолет, и дрожащий воздух сметет ее, как паутину.
Тревожное чувство, возникшее еще вчера, после гибели Атрашкевича, не давало Хархалупу покоя. Семен Иванович особенно тяжело воспринял это известие. В Бельцах они жили по соседству, и семьи их были очень дружны.
Заметив нас, он встал, улыбнулся, шагнул навстречу. Коверкотовая гимнастерка, как и прежде, плотно облегала могучее тело. Лицо потемнело еще больше, осунулось, ямочка на подбородке запала.
- Превеликий поклон тебе, Семен, от семейства, - Пушкарев сильно встряхнул его руку,- все наказывали, чтоб врага крепче бил.
- Спасибо, старина, за добрую весточку, - Хархалуп обрадованно похлопал комиссара по полным бокам. - Как сыновья себя чувствуют? Володька как?
- Володька твой, бутуз, весь в тебя. Фуат молодцом, помогает в дороге во всем, с Валеркой возится. К тебе очень рвался, фашистов бить. Ну, а Ханифа об одном меня просила: говорит, горяч он у меня очень, упрям, говорит, передай, чтобы осторожен был, а за нас пусть не беспокоится.
- За добрые слова спасибо ей, - лицо Семена посветлело, - сильная она у меня. А фашистам мы спуску не даем, комиссар.
- Знаю, наслышался о вас. - Пушкарев оправил гимнастерку. - Даже не верится! А летчики как преобразились! Собранные, боевые и говорить-то стали иначе.
Я не сводил глаз с Хархалупа и, несмотря на внешнее его оживление, каким-то чутьем угадывал, что на душе у него неспокойно. Казалось, каждый его нерв, каждая клеточка его тела напряжены. Вот он передернул плечами, точно желая стряхнуть с них невидимую тяжесть.
- Ну, скоро ты, старина? - недовольно крикнул он Городецкому.
- Я тебе в который раз говорю,- техник на секунду высунулся из кабины, - к сроку самолет будет. Шел бы отсюда да не мешал, да меньше папирос смолил.
Хархалуп не дослушал дружеских наставлений и неожиданно проговорил:
- Сегодня у меня вроде маленького юбилея - к пятидесятому вылету готовлюсь, а этот неповорота-ковыряха,- он сердито посмотрел на Городецкого,- мне только нервы портит.
- ...Вот и говорю тебе, - не слушая, ворчал Городецкий,- от курева синяки уже под глазами.
- Отцепись, репей!
- Я вот и спрашиваю - какой репей к душе твоей прицепился? - вылезая из кабины, ворчал техник. - В бой лететь с ясной головой надо; на одну силу, паря, полагаться нельзя.
Хархалуп взял флягу, нацедил стакан и поднес ко рту. Пить ему не хотелось, он скривил лицо, будто глотал отраву. Наши взгляды встретились. И тут глаза его улыбнулись, словно говоря: "Ничего, все пройдет. Это для успокоения". Но я понял - ему трудно сейчас сосредоточиться на чем-нибудь одном. Хархалуп крякнул, вытер губы тыльной стороной ладони, взглянул на техника:
