Компот и булочка действуют как живительный бальзам. Думать ни о чем не хочется. Механик ковыряется в моторе; кажется, знаю его давно, а вот всякий раз открываю в нем какую-то новую черточку. Подвижный, неунывающий Путькалюк в то же время тих и малоприметен; посмотрит на вас серыми глазами в мелкой сетке морщинок - само сердце в гости просится.
- Вай, вай! Смотри, какой дыра!
Ваня вскакивает на стремянку и кричит оттуда:
- На лобовых дрались?
- И да, и нет.
- Повезло вам. Пуля весь капот разворотила, а карбюратор цел, а то бы...
Знаками Иван изображает пожар на самолете.
- Зато "юнкерсу" покрепче досталось, летать больше не будет.
- Значит, это третий! - кричит Германошвили. На лице его радость и обида. - Почему командир молчал? Разве мой пулемет плохо стрелял?
Я чувствую себя неловко. Они правы. Не праздное любопытство владеет ими: это такие же бойцы, и все наши победы - их победы.
Мы отходим от самолета. Богаткин кивает на летное поле: там, не сводя глаз с горизонта, стоят Коротков и Штакун. Наконец, они понуро направляются к пустым стоянкам.
- А где же Кондратюк с Гичевским?
Склоненные головы говорят обо всем красноречивее объяснений.
* * *
Тяжкие утраты, горькие вести с полей сражений, неимоверная духота все точно сговорилось против нас.
От Тимы Ротанова я узнал, что фашистские танковые колонны на севере рвутся к Первомайску и к нам.
- Не может этого быть!
- Сам обнаружил. Вот заправлюсь - снова на разведку.
- Это верно, - подтвердил Кравченко. - Вторая эскадрилья вылетает сопровождать "Су-2" в район Рудницы - Гайворон.
Кравченко, наш писарь, постоянно находился в курсе всех дел. Он был настоящим ходячим справочником. Спросить его, например, сколько самолетов сбил Дьяченко, он и не задумается:
- Четыре, из них два "Ю-88", один "Ме-109" и один "ПЗЛ-24".
В тот день я расстался со своей "чайкой".
Говорят, "чертова дюжина" - хвостовой номер моей "чайки" - число несчастливое. Я не суеверен, но в приметы, как и некоторые наши ребята, верил. Перед вылетом бриться? Боже упаси! Навстречу женщина попалась? Быть неприятностям. И все же "тринадцатая" послужила мне неплохо. Около десятка воздушных боев, три сбитых самолета и более тридцати вылетов на "чайке" - в те дни это кое-что значило.
Осторожный и нерешительный Дубинин наконец-то внял моей просьбе:
- "Девятку" видишь? - Он указал на темневший в кустах "И-шестнадцатый". - Бери. Полетай по кругу и в зоне попилотируй.
И вот я в отремонтированном Городецким истребителе. Мотор работает на славу. Машина легка и послушна в управлении.
- Отлично получается, командир. Отлично! - осматривая после каждой посадки кабину, приговаривал Богаткин. - Теперь на заправку, а потом и в зону.
- Может, еще?
- Нет, нет. Поторапливаться надо - грозой попахивает.
Гроза подкатила незаметно. Небо засветилось розовым призрачным светом. Стало душно. Все вокруг замерло, оцепенело. Сквозь запруду духоты пробился ветер и волнами заходил по пшенице. Из-за леска низко неслись рваные клочья облаков. Взвихрились листопадом тополя. Грянул гром, точно раскололось пополам большое дерево, и земля захлебнулась ливнем...
Этим летом грозы гуляли над степями особенно часто. Но такой старожилы не помнили. Стихла она лишь к полуночи. А потом наступило третье воскресенье войны. Утро выдалось солнечное, безмятежное. После вчерашней грозы аэродром и поля вокруг искрились под первыми лучами солнца. Казалось, ничего страшного не происходит на земле. И люди внешне как будто не изменились. Но внимательный глаз подметил бы на всех лицах общее выражение тревожной озабоченности.
До сих пор наш самый южный участок фронта был недоступен врагу; все попытки фашистов продвинуться в глубь Бессарабии оканчивались неудачей. Но минувшей ночью они ворвались в Бельцы, а на севере, форсировав Днестр, захватили Могилев-Подольский.
Из скупых сообщений Информбюро мы имели общее представление о тяжелых оборонительных боях на Ленинградском и Смоленском направлениях, о танковых сражениях под Житомиром и у Проскурова. Но ведь все это происходило у "других"; мы были уверены, что явление это временное; просто врага заманивают вглубь, и скоро Красная Армия перейдет, а, может быть, уже перешла в наступление.
И вдруг эта весть: враг перешагнул порог дома, где мы жили, мечтали, трудились. Тучами черного воронья фашистская нечисть двинулась к Кишиневу, поползла по приднестровским полям. Запылали охваченные огнем села. Гибли товарищи, друзья. Не стало Ивана Макарова, Федора Шелякина. Не вернулись с разведки наш командир старший лейтенант Дубинин, а после обеда - и Тима Ротанов.
Боль постоянных утрат, сомнения, противоречивые приказы - невозможно было свыкнуться с беспощадной правдой войны. Мы готовились бить врага малой кровью и на его земле. А теперь приходилось убеждаться, что девиз, дававший нам силы, лопался, как мыльный пузырь.
Южному фронту угрожало окружение.
