Нет, вот она, целая. Искорка на месте, хотя еле видна при солнце.
Я застегнул карман...
— Травушкин!
Звонкий такой голосок. Я оглянулся. Рядом стоял вчерашний знакомый, мальчик-огонек. Он был не в алой рубашке, а в синей матроске, но я его сразу узнал. Он улыбался. И я улыбнулся, несмотря на боль от царапин и ушибов. После всех неприятностей было так хорошо увидеть веселого Огонька.
— Тебе письмо от Еремы! — Огонек протянул свернутый в четвертушку лист. — Он меня встретил и говорит: «Знаешь Травушкина? Разыщи его, дело срочное, а я ковыляю медленно...»
. Я сразу понял Еремину хитрость: он, бедный, мучится от нетерпения, хочет скорее узнать, получилась ли искорка. А в парк, где он когда-то нахулиганил, идти не решается.
— Разве ты знаком с Еремой? — спросил я.
Огонек улыбнулся еще шире:
— Ага... Он мне много раз игрушки делал... Я побежал!
— Ладно. Спасибо...
Что же пишет Ерема?
Я развернул лист и увидел раздерганные строчки:
Я взглянул на Огонька, но тот был уже далеко. Помахал мне рукой.
Я перечитал записку. Почти ничего не понял, но стало опять зябко и неуютно. Ерема никогда не шутил и никогда не тревожился зря. Что-то случилось.
От парка до станции недалеко. Сначала — на холм, где ретранслятор, а оттуда — вниз.
И я побежал!
Я не успел...
Четвертая часть
ОТКРЫТИЕ
На пустыре за путями, у вросшего в землю бетонного блока мы вырыли яму. Сложили в нее искореженные обломки. Засыпали, а сверху настелили дерн.
— Давай пиши, — сумрачно сказал мне Юрка. — Ты кистями работать привык...
Он дал мне кисточку и банку с черной несмываемой краской.
— Только не надо, что он был робот... — попросил Янка. Я вывел на бетоне:
Вот и все. Я размахнулся и бросил банку далеко в траву. Отошел, чтобы ни на кого не смотреть мокрыми глазами. Все молчали. На станции весело играло радио, а в парке оркестр.
— А я-то хотел с ним пойти бродить по белу-свету, — сказал сзади Юрка.
Я обернулся. Юрка дернул щекой и сказал снова:
— С ним да еще с Васькой...
— Н'е будет никакого Васьки, — вздохнул Глеб и стал сердито лохматить волосы.
Янка сидел на корточках у бетонного блока и разглаживал на дерне травинки.
Брема погиб за час до того, как я сюда прибежал.
Он шел через пути к вагону. По ближней от вагона колее мчался электровозик технической службы. Брема остановился метрах в двух от рельсов, чтобы пропустить его. Все это было у Глеба на глазах. Брома стоял спокойно, на электровозик даже не смотрел. Когда машина проносилась мимо Еремы, из нее высунулось что-то длинное и тонкое — то ли рельс, то ли грузовая стрела. Концом она ударила Ерему в спину, и он взлетел высоко в воздух... А падал уже отдельными кусками..
Глеб оттащил обломки с рельсов и с полчаса сидел над ними, ошарашенный и беспомощный. Сделать ничего было нельзя — голова Еремы оказалась разбита вдребезги... Глеб вскочил и яростно бросился к начальнику станции. Тот сперва перепугался до немоты. Потом стал орать, что никаких электровозов на станции не было и быть не могло. Начал куда-то звонить, с кем-то ругаться. А Глеб понял, что все бесполезно. Кого винить, с кого спрашивать за Еремину гибель?
Ведь Ерема не был человеком. Ни документов у него, ни жилья в городе, ни должности. Если смотреть по закону — он был вообще никто. И даже ничто. Он не мог считаться даже, машиной, потому что все машины где-то записаны, имеют номера и технические паспорта. И кому-то принадлежат. Ерема ничего не имел и принадлежал себе. А так не положено. Значит, Ерема был просто беспризорной кучей электронного хлама. Так начальник и заявил Глебу. Он вообще-то был добрый дядька, но сейчас, видимо, думал только про одно: чтобы не очень попало за происшествие.
Глеб вскипел и сказал, что Ерема был умнее всех начальников станций, вместе взятых. Начальник ответил, что это возможно. По крайней мере, он, начальник станции Старые Горы, действительно лысый дурак: позволил какому-то беспаспортному проходимцу и мальчишкам (за которыми совсем не смотрят родители!) устроить в вагоне ночлежку. А теперь из-за этого неприятности. Шастают по рельсам! Хорошо, что пострадал железный болван, а не живые люди. Хватит! Если Глеб к утру не очистит вагон, начальник явится туда с патрулем транспортной‘спецох-раны. ' ;
Глеб сказал, что спецохрану вместе с начальником он видел в белых тапочках.
Но было ясно, что с вагоном надо прощаться.
Это не очень огорчило нас. По сравнению с Ереминой гибелью это была такая ерунда.
Ерема, Ерема... Кажется, сейчас поднимемся в вагон, а он сидит, скрючившись над сундуком, чертит своего Ваську.
Мы забрались в «Курятник». Не было Еремы. Только похожий на Огонька мальчик смеялся на фотоснимке — он-то ничего не знал. Глеб подошел к снимку, оглянулся на нас. Неловко попросил:
— Можно, я этого пацана себе возьму?
— Бери... — сказал Юрка, не пряча мокрых глаз. Мы с Янкой кивнули.
Глеб убрал снимок в свою обшарпанную сумку. Я сказал ему:
— Ты можешь к нам перебраться, в мою комнату. Я с мамой договорюсь.
