Одно только портит мне радость: Юрка и Янка опять ушли вдвоем, не позвали меня. Но эта горечь — уже несильная и привычная, как боль от разбитого утром локтя.
— Глеб, — сказал я, — ты за меня не тревожься, я сам знаю, что такое дальняя дорога.
Он еще раз качнул меня за плечо — хорошо так, будто молча сказал «спасибо». Й в это время зашелестели вокруг листы.
Ветер врывался с передней площадки, мчался через вагон и, закрутив спиральные вихри, улетал в заднюю дверь. Завихрения подняли с ящика и с полки стопки Глебовых бумаг.
Мы кинулись собирать их...
К счастью, не улетел ни один лист.
— Ну, все, — сказал Глеб, когда была собрана растрепанная стопа. — Вот... Слушай, Гелька, я тут еще кое-что понаписал... Может, дать тебе и эти страницы?
— Ты их тоже в двух экземплярах печатал?
— Конечно.
— Тогда дай, — сказал я и подумал, что, может быть, скоро Глеб окажется далеко-далеко. — Обязательно дай. А то... вот укатишь в свой Колыч... на веки веков...
Глеб на секунду прижал меня своей пятерней к рубашке. Потом взял у меня фонарик и шагнул в угол, где на гвозде шевелилась, как живая, Еремина куртка. Глеб снял ее, сунул свернутые листы во внутренний карман.
— Вместе с курткой и заберешь.
— Я сразу, чтобы не забыть...
Куртку я накинул на плечи. Она была большущая — обшитый кожей подол зачиркал по коленям. От куртки пахло Еремой — теплым металлом, смазкой и пластмассовой изоляцией. Я незаметно погладил у куртки отворот. Бедный Ерема. Не слишком ли быстро мы успокоились после его гибели?
И никто не знает, что пошб он, скорее всего, не случайно!
— Глеб!
— Что, Гелька?
— Нет... ничего.
Поздно. Глебу нельзя говорить про это. Он испугается за нас и не станет искать свой Колыч. Останется без дома. Получится, что я его задержал. А какое я имею право?
Глеб отошел от меня. Наверно, подумал: «Гелька загрустил о Ереме, а грустить лучше в одиночку». Я сел в проеме боковой двери, свесил наружу ноги. Теплый ветер ударил по ногам, забрался под куртку. Сильно пахло полынью. В той стороне, куда мы ехали, светил слабенький закат, а над головой и северным горизонтом небо стало совсем черным. Звезды были большие и белые. Гораздо ярче огоньков, которые мигали на краю земли.
Недалеко от линии тоже светились огоньки — фонари и окна какого-то поселка. И вот что удивительно! Обычно коща едешь в поезде, близкие огни проносятся назад, а звезды остаются неподвижными. Здесь же было наоборот: огоньки и фонари будто замерли, а звезды проплывали над головой, будто небо плавно вращалось. Что за неразбериха? А, я понял! Наверно, вагон делает какой-то хитрый разворот.
И я перестал думать о звездах.
Потому что подошел Юрка.
Фонарик лежал рядом со мной и светил вверх, на Юрку. Юрка стоял в метре от меня и почему-то опять казался похожим на страусенка Антона из мультфильма.
— Ты чего? — спросил я.
— На площадке сесть негде. А за день-то натопался...
Я подвинулся. Но Юрка не сел. Он рассеянно смотрел
на небо и теребил у пояса краешек серебристого галуна. Этот блестящий лампас был пришит вдоль коротенькой штанины, и верхний кончик у него отпоролся. Юрка дергал, дергал его, а потом вдруг сильно потянул вниз и с треском, оторвал весь галун. Кинул по ветру.
— С ума сошел? — спросил я.
— Не-а...
— Влетит, — сказал я.
— С чего? Эту форму нам насовсем подарили.
■— А завтра как будешь без лампаса?
Юрка оторвал галун с другого бока.
— Никак. Я оттуда ушел.
Юрка зевнул и сел наконец рядом со мной.
— Почему ушел? — изумился я.
— А!.. Из-за одной дуры. Сперва у нас нормальный руководитель был, помнишь, толстенький такой, Виталий Гаврилыч... Потом он замотался с концертами, и сегодня к нам пришла эта... Ноги — как оглобли, шея лошадиная, голос, будто сирена на стадионе. Только и знает, что орать команды и ругаться... Я где-то палочку потерял, а она завелась: «Это что за отношение к делу! Таким людям вообще здесь не место!..» Не место? Ну и ладно. Поставил я барабан, положил на него накидку и берет, сверху — палочку, ту, что осталась. И пошел.
Услыхав про палочку, я, кажется, покраснел. И понял: теперь-то надо начать про все: про то, как от палочки разлетелся гипсовый гребец; и про то, что, наверно, не случайно мы рядом с тем гребцом падали; и про Клоуна.
— Юрка! Та палочка... тут вот что...
— Да не в палочке дело! Все не так.
— Что не так?! — в сердцах спросил я. — Будешь ты меня слушать?
— Ну, валяй...
«Валяй? Не скажу я тебе ничего!» И я сказал о другом, с досадой и ехидцей:
— Что-то я не пойму. Стоило ли записываться в барабанщики, чтобы уйти вот так... — Я чуть не сказал «так бесславно».
— А чего ж... — Я заметил, что Юрка улыбнулся. — Там было хорошо. Пока не пришла эта... штурм-бан-дура... Знаешь, Гелька, что-то есть в этих маршах. Когда все вместе... А самое главное в том, что я выяснил один вопрос.
— Какой?
