– Наши дороги разошлись. У меня была отдушина. Бейсбол. Я часто воображал, что играю, вижу через сетку физиономию Рекса и пуляю в нее мячом. Таким образом я как будто снова вернулся к игре и практиковался в ней до полного изнеможения, но сам бейсбол, настоящий, как спортивная игра, потерял для меня свое значение…
Я снизил скорость в соответствии с общим темпом движения на шоссе.
– Повредив спину, я пробовал разные лекарства, и каждый раз, когда закрывал глаза, ложась спать, я старался изгнать из мыслей выражение лица Рекса, казалось, запечатлевшееся в моей памяти навечно.
Несколько километров мы проехали молча.
– Даже сейчас я его вижу, ведь некоторые вещи никуда не исчезают. – и я снова наклонился вперед. – Мисс Элла говорила, что любовь побеждает все, но… – и я показал на фотокамеру, – для меня сначала бейсбол, а потом съемка стали наркотиком, утоляющим боль.
Я откинул волосы с лица и глубоко вздохнул.
– Что касается Мэтта – подробности мне неизвестны, но он много странствовал, часто разъезжал по стране в поездах и превратился в настоящего бродягу. Он работал на креветочном промысле в Чарлстоне, на угольной шахте в Западной Виргинии, на апельсиновых плантациях во Флориде и Техасе, и мне по сей день непонятно, каким образом он узнал о смерти мисс Эллы. Не представляю, как он ухитрился появиться на ее похоронах. С тех самых пор он живет здесь, и Гибби, я хочу сказать, доктор Уэйджмейкер, накачивает его коктейлями из всевозможных лекарств. И, честно говоря, я даже не уверен, что, увидев Мэтта, узнаю его.
Мы все ехали и ехали, пока впереди не замаячили контуры Джексонвилла. По моей щеке скатилась слеза, но я был слишком поглощен воспоминаниями и не понимал, что плачу, и тогда Кэти вытерла слезу своим рукавом.
Мы съехали по мосту вниз и повернули к югу, на бульвар Сан Марко.
– Ну, а что касается Рекса, то мисс Элла как-то сказала: «Им овладел дьявол, так что ненавидь дьявола, а не Рекса». Но, – тут я покачал головой, – мне это не слишком удается.
Мы проехали бульвар Сан Марко, и Джейс откинул с лица одеяло, протер глаза и сказал:
– Мама, а где же донамаклиз?
Я вопросительно взглянул на Кэти, но она не ответила, и Джейс дернул меня за рукав:
– Дядя Так, мы пойдем в донамаклиз?
– Да, Джейс, это звучит заманчиво, – наконец ответила Кэти, тоже протирая глаза, и, взглянув на меня, уточнила: – Как насчет яйца под сладким соусом?
– О, – и я догадался, – он имеет в виду «Макдоналдс»!
И уже через несколько минут я вонзил зубы в сдобную булочку, запивая ее кофе, Джейс, сидя напротив, приканчивал второе «яйцо», а Кэти вилочкой подцепляла с тарелки кусочки бисквита и помалкивала. Она вообще словом не обмолвилась после приезда.
– Мне кажется, что ты хочешь что-то сказать, – ввернул я, но она задумалась, а потом покачала головой.
Так мы все и молчали, пока я вел машину по дороге № 13, а затем – по исторической Сан Хосе и, наконец, по Оранжевой улице, направляясь к Джулингтонскому ручью.
– Дядя Так! – дернул меня за рукав Джейс.
Я тоже протер глаза, глядя на восходящее солнце и ощутив в ту минуту, что мальчик дотронулся не только до рукава, но и до моего сердца:
– Что, дружище?
– А твой папа тоже был нехороший?
– Ну… – и я стал подыскивать слова помягче. – Ну, скажем так: он позволял мне лишь взглянуть на леденцы, а ел их сам.
Джейс подумал-подумал и вдруг заявил:
– Дядя Так, и у нас было вот так же!
– Да что ты говоришь, приятель?
– Мне папа тоже ничего не давал и бил меня.
В семь утра мы въехали в ворота лечебницы «Дубы», на пороге которой нас встретил Гибби. Он совсем не постарел: был все такой же тощий, просто живой скелет, неухоженный увалень, каким выглядел и семь лет назад. И тогда, и теперь он представлял собой занятное зрелище.
– Здорово, Такер. – и он протянул руку.
– Привет, Гибби… я бы хотел представить тебе двух моих друзей. Это Кэти Уизерс и, – я присел на корточки, – этого маленького ковбоя зовут Джейс.
Гибби наклонился и пожал руку Джейсу, а потом – Кэти. Не тратя времени на досужие разговоры – интонация Гибби намекала на то, что можно заняться этим и позже, – мы прошли в его кабинет, и он сразу приступил к делу:
– Такер, вот что мне удалось узнать. Если судить по предыдущим семи годам, то у него скоро начнется один из самых сложных периодов с особенно навязчивым психическим состоянием. Я знаю, что время от времени он становится все более тревожен, подозрителен по отношению к окружающим, но сам я это не всегда замечал. Возможно, что я допустил ошибку в своей медицинской практике. Тридцать шесть часов назад, после обеда, санитарка пошла узнать, как Мэтт себя чувствует, и обнаружила, что окно палаты открыто, что обед он спустил в унитаз, а самого Мэтта и след простыл. Очевидно, он захватил с собой шахматную доску со всеми фигурами, несколько кусков мыла и мои медицинские щипцы.
– Мыло? – удивился я.
– Это одно из проявлений его болезненного состояния. У него навязчивое стремление к стерильной чистоте, и прежде всего рук, да и вообще всех окружающих его предметов.
Я кивнул в знак согласия.
