Отец Боб поднялся на кафедру, посмотрел на текст подготовленной им проповеди, а потом решил не зачитывать ее, а обратиться к пастве с устной речью. Он закрыл тетрадь, спустился в зал и начал рассказывать о четырех годах, проведенных им в Ватикане, и о том, как и почему, примерно тридцать пять лет назад, он стал священником и почему служение в церкви не есть нечто предназначенное только для людей, носящих белые сутаны и странные на вид головные уборы, но есть долг, касающийся всех и каждого.
Пока он проповедовал, а вернее, беседовал с паствой, Джейс сунул палец в левую ноздрю, поковырял там и снова вытащил его на свет божий, весь покрытый слизью, что представляло собой не слишком привлекательное зрелище, а потом тряхнул пальцем, чтобы освободить его от налипшего сгустка, но промахнулся, и он угодил прямо на спину сидевшей впереди дамы. Большой зеленый сгусток, похожий на сороконожку, прочно прилип к ее пальто кремового цвета, и Кэти побелела и так вытаращила глаза от ужаса, что они стали круглыми, как однодолларовые монеты. Она выхватила из кармана бумажный носовой платок и попыталась снять пятно с пальто, но только ухудшила положение.
Закончив в этот момент свое повествование, отец Боб достал белоснежный платок и как будто вздрогнул, но речь его ни на секунду не замедлилась и не потеряла благозвучности. Я посмотрел на тех, кто прислуживал ему, – они были готовы в любую минуту броситься ему на помощь, но отец Боб, заметив ужас, выразившийся на лицах своих коллег, произнс: «О, не беспокойтесь! Да, я ослаб от химиотерапии, но все еще живой». И он повернулся и взглянул на распятие, висевшее над алтарем: «Не думаю, что Он решил забрать меня прямо сейчас».
И, аккуратно сложив носовой платок, снова обратился к пастве:
– Моя дорогая братия обеспокоена тем, будто я стал слишком слаб, чтобы проповедовать в храме, и что рак, который, по словам врачей, пожирает мои внутренности, одолевает меня. Они опасаются, что сегодняшняя моя служба подорвет мою и так уже ослабленную иммунную систему и убьет меня.
Он улыбнулся, взглянул на стоявших рядом священнослужителей, потом на нас и наконец на распятие:
– Но Боже милосердный! Какой же это замечательный путь: перейти в вечность вот здесь, в храме!
Прихожане рассмеялись, а священнослужители с облегчением вздохнули.
Мэтт сидел выпрямившись, глядя на отца Боба и вцепившись руками в спинку скамьи. Наверное, ему не терпелось вскочить на ноги.
– А все вышесказанное дает мне возможность закончить проповедь следующим образом. – и отец Боб улыбнулся, снова сошел вниз и остановился, пройдя мимо двух передних рядов, а затем снова повернулся к алтарю и пастырским посохом указал на распятие. – часто в своей жизни мы поступаем так, словно Он не воскрес, однако несколько раз сегодня мы могли убедиться, что Он жив. Тогда почему же мы вслух твердим одно, а живем иначе? Если Он жив, то и поступать надо в соответствии с этим. Ибо Он или жив, или мертв. Нельзя быть живым только наполовину! – отец Боб немного помолчал и вновь продолжил речь: – Я бывал в Иерусалиме в Гефсиманском саду, и в храме на горé, и даже спускался туда, где по мысли наших мудрецов погребен наш Господь Бог, Иисус Христос. Я не хочу сказать, что именно там место Его упокоения. Я не знаю этого. Но – мне кажется, и это самое важное, – я несомненно знаю следующее. – тут отец Боб помедлил, а Мэтт подвинулся поближе к скамье впереди и крепко сжал дрожащие руки. – Его там нет! – и отец Боб улыбнулся и взглянул вверх, на цветной витраж. – Хотя гробница эта каменная, но она пуста. Его там нет, потому что Он воскрес и покинул ее. И я, – прошептал он, – я тоже уйду.
Эти слова отец Боб произнес уже громко, и эхо повторило их, а когда оно смолкло, отец Боб спросил:
– Как же это случилось? – он сделал несколько шагов вперед и нацелил на нас свой посох. – Ведь камень, преграждающий вход в пещеру, где Он был погребен, был отодвинут.
Он снова оперся на посох и обвел взглядом своды храма и, словно обращался лишь к ним, продолжил:
– И мы должны задуматься над этим фактом.
Отец Боб посмотрел на скамьи, где, прижавшись друг к другу, сидели прихожане.
– Мы снова можем короновать Его терновым венцом, и плевать Ему в лицо, и пронзать Его сердце мечом, – отец Боб словно разрубил посохом пространство перед собой, – и поносить Его, – он повернулся к алтарю и, хромая, двинулся вперед, – или самозабвенно устремиться к подножию креста, – отец Боб тяжело опустился на пол, – пасть на колени перед Ним и возвеличить Его как Господа и Владыку нашего!
И отец Боб закрыл руками лицо, прошептав:
– Как Моисей поднял змия в пустыне[26], так Сын Человеческий должен быть возвышен над всем и вся. – И он снова помолчал. – Но ведь Он пострадал за нас, грешников, это за нас Он пролил кровь свою, для спасения нашего, и Его муки служат нашему исцелению от грехов. Он, единственный, спас нас всех!
Пастырь встал и повернулся к нам лицом, и посох немного согнулся под тяжестью его тела, а по его лицу скатилась слеза.
Он взмахнул рукой, устремив взгляд на алтарь.
