Мысли метались, путались, натыкались друг на друга. Я, Элизабет Эштон, благовоспитанная английская леди, невинная дебютантка — и вдруг в одночасье сделалась героиней грязного скандала. Одним поцелуем, одной постыдной минутой слабости перечеркнула свою репутацию, разрушила будущее. Теперь в глазах всего высшего света я — падшая женщина, потаскуха, недостойная уважения и сочувствия.
Самое ужасное, непостижимое — на краткий миг, на одно безумное мгновение я и сама… поддалась искушению. Ответила на жадный напор губ Марко, прильнула к его разгоряченному телу. Вкус табака и бренди во рту, властная хватка жестких пальцев, опаляющее кожу дыхание — все это вскружило голову, затуманило разум похлеще крепкого вина. Плоть взяла верх над рассудком, низменные инстинкты возобладали над доводами чести. И в эту жуткую, постыдную секунду я, кажется, была готова… Нет, нет, только не это!
Подобрав пышные юбки, я припустила прочь от мест, знакомых до боли, хранивших отпечаток моего позора. Несколько раз пришлось перейти на бег трусцой — ноги так и норовили споткнуться то о выбоину в камне, то о разлапистый корень дерева. В какой-то момент зацепившееся за гвоздь кружево с треском разорвалось, жемчужины из прически со стуком покатились по мостовой, но мне было уже все равно. Хотелось лишь одного — убежать, скрыться, исчезнуть. Раствориться в ночной темноте, слиться с безмолвными тенями средневековых палаццо.
Злые слезы застилали взор, мешали дышать. Приглушенные всхлипы вырывались из груди, царапая гортань, пока я петляла по безлюдным улочкам и задворкам, все дальше углубляясь в чернильный лабиринт Венеции. Звуки города — плеск волн в каналах, скрип уключин гондол, обрывки музыки и смеха, доносившиеся из освещенных окон — словно таяли, блекли, отступали на второй план, уступая место моему оглушительному, всепоглощающему отчаянию.
Мысли беспорядочно метались, путаясь, цепляясь друг за друга. Стоило на миг зажмуриться — и перед глазами вставало перекошенное лицо Марко. Дьявольский блеск янтарных глаз, хищный оскал влажных губ… И мой собственный судорожный всхлип, беспомощное трепыхание в стальных объятиях. Лучше бы сразу провалиться сквозь землю, сгинуть, исчезнуть — лишь бы никогда больше не видеть этого. Не знать, что где-то там, за стенами палаццо, смеются надо мной, осуждают, припоминают мельчайшие детали постыдной сцены…
Внезапно нога подвернулась на выщербленных ступенях моста, и я с резко рухнула на колени. Вскрикнула, обхватила себя за плечи, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Венеция смеялась надо мной — ее причудливые тени корчили рожи из подворотен, извивы каналов насмешливо поблескивали, шепот ветра в кронах отдавал едкой издевкой. Мир сузился до размеров булавочной головки, утратил краски и формы. Существовали лишь боль, стыд и бесконечное, непереносимое «за что»?
Не знаю, сколько я так просидела, свернувшись в комок на холодном камне. В какой-то момент слезы иссякли, дрожь унялась. Из оцепенения вывел далекий крик чайки и плеск весла, донесшийся с Гранд-канала.
Обессиленная, сломленная, я устало привалилась к перилам моста. Открывающийся вид на Гранд-канал, еще недавно казавшийся таким сказочным, сейчас вызывал лишь приступ тошноты. Ну их к черту, эти пряничные палаццо, мерцающие в свете луны воды, гондолы с влюбленными парочками! Сплошная мишура, за которой скрываются грязь, похоть и продажность.
Тяжело дыша, я огляделась по сторонам, пытаясь понять, куда же меня занесло. Так, кажется, это Сан-Марко, самый центр. Вот и Часовая башня, и колонна со статуей крылатого льва. До палаццо Контарини рукой подать. Вот только возвращаться туда прямо сейчас…
При одной мысли об этом меня передернуло от омерзения. Нет уж, увольте! Не хочу даже видеть стены этого проклятого дома. Лучше уж переночевать где-нибудь в гостинице, а поутру со свежей головой решить, как быть дальше.
Хотя, похоже, выбора у меня особо и нет. События сегодняшнего вечера напрочь вытеснили из головы мысли о наследстве, но теперь они вернулись с удвоенной силой. Ведь завещание тетушки — это ключ к моей свободе. Пока я владею борделем, пока не избавилась от него любой ценой, Марко будет висеть надо мной дамокловым мечом. Сможет шантажировать, принуждать, измываться как ему заблагорассудится.
В голове начал понемногу оформляться план действий. Пока еще смутный, туманный — но с каждой минутой он обрастал подробностями, кристаллизовался, становился все более реальным. Я не могла позволить себе сидеть сложа руки, упиваться жалостью к себе. Слишком многое стояло на кону. Честь семьи, мое доброе имя, будущее, которое представлялось теперь таким зыбким и непрочным…
Я с трудом поднялась на негнущиеся ноги. Нащупала в ридикюле носовой платок, утерла мокрые щеки. Ну все, баста. Никаких больше слез и истерик. Невзгоды закаляют, а не ломают. Так отец говорил — и был чертовски прав.
