Выругавшись сквозь зубы, я бросился вниз по лестнице. Нужно встретить ее, успокоить, утешить. Сказать, что я во всем виноват. Что раскаиваюсь, ненавижу себя. Что никогда больше не обижу, не оскорблю и пальцем не трону. Даже если это будет стоить мне жизни.
Перепрыгивая через ступеньки, я в два счета домчался до холла. Рванул на себя тяжелую дверь — и едва не сшиб с ног застывшую на пороге Элизабет. Охнув, она отпрянула, вскинула на меня огромные испуганные глаза. Я оторопело замер, пытаясь совладать с бешено колотящимся сердцем.
Элизабет! Слава Всевышнему, она здесь, она в порядке! На бледных щеках алел лихорадочный румянец, волосы растрепались. Бальное платье было все в грязи и разводах, несколько жемчужин отлетели. Но боже, как она была хороша! Как невыносимо желанна, даже сейчас — заплаканная, взъерошенная, похожая на безумную сомнамбулу.
Несколько долгих мгновений мы молча смотрели друг на друга, боясь пошевелиться. В огромных синих глазах Элизабет плескались гнев, боль, растерянность. Искусанные губы подрагивали, дыхание вырывалось со свистом. Я беспомощно открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. Черт, и это все, на что ты способен, красноречивый ты наш⁈
Наконец, я откашлялся и сделал неуверенный шаг вперед. Элизабет тут же отшатнулась, вжалась в стену. Ее всю трясло, взгляд заметался по сторонам.
— Элизабет, послушай… — начал я хрипло, протягивая к ней руку. Но она лишь сжалась сильнее, обхватила себя за плечи.
— Нет! — выдохнула с какой-то обреченностью. — Даже не думай… Не смей!.. Я не желаю тебя видеть!
Голос ее сорвался, в уголках глаз блеснули слезы. У меня сжалось сердце. Проклятье, я ведь так и знал! Знал, что она возненавидит меня. И все равно пришел, все равно решил давить и настаивать. Ну не скотина ли?
— Элизабет, умоляю, дай мне сказать! — взмолился я, шагнув ближе. Губы пересохли, руки дрожали. — Я… Я просто хотел извиниться. За все, что наговорил, за то, как вел себя. Знаю, я последняя сволочь. Ты имеешь полное право презирать меня. Но пойми, я…
— Ничего не желаю понимать! — отрезала она с неожиданной яростью. Щеки вспыхнули алым, ноздри затрепетали.
— Ты… Ты унизил меня! Опозорил перед всеми! Разрушил мою репутацию, мою жизнь! Как ты мог⁈ За что⁈
Она сорвалась на крик и осеклась, закусив дрожащую губу. По впалым щекам потекли слезы. Плечи поникли, дыхание стало рваным и хриплым. В этот миг Элизабет казалась такой юной, такой ранимой. У меня защемило сердце. Невыносимо было видеть ее сломленной. И вдвойне страшнее — осознавать, что я сам довел ее до этого. Своей грубостью, страстью, неумением обуздать гнев.
— Элизабет… — прошептал я надтреснуто, качнувшись к ней. — Я не хотел… Правда, не думал, что все так обернется. Ты сводила меня с ума, я места себе не находил. Ревновал, бесился, ненавидел всех, кто смел на тебя смотреть. Вот и сорвался. Позволил злости взять верх. Господи, да я сам себя презираю! Ты… Ты заслуживаешь лучшего. Не такого подонка, как я.
Под конец голос сорвался, и я умолк, опустив голову. Щеки горели, в ушах шумела кровь. Стыд и вина жгли нестерпимо, раздирали нутро когтями. Я весь сжался, готовый к очередному удару. К гневной отповеди, потоку оскорблений. И знал — заслужил, даже не стану уворачиваться.
Но их не последовало. Вместо этого Элизабет судорожно всхлипнула и порывисто шагнула ко мне. Вскинула подбородок, посмотрела прямо в глаза. В потемневших от слез радужках читались боль пополам с какой-то мрачной решимостью.
— Марко, послушай меня, — произнесла она тихо и веско. — Я… Я понимаю. Ты не железный. И у тебя, как у любого мужчины, есть потребности. Желания, с которыми порой невозможно совладать. Возможно… возможно, я и сама отчасти виновата. Дразнила тебя, провоцировала, играла с огнем. Но пойми — это не повод срываться и вести себя как скотина! Не повод унижать женщину, ломать ее волю!
Я застыл, потрясенно глядя на нее. Господи, что она такое говорит? Неужели… неужели готова понять и простить? Отпустить мне грехи, дать второй шанс? От этой мысли сердце зашлось в бешеном ритме. На миг захотелось упасть перед ней на колени, зацеловать краешек изодранного подола.
— Элизабет, клянусь, этого больше не повторится! — горячо зашептал я, комкая в руках край рубашки. — Я… Я обещаю держать себя в руках. Уважать тебя, прислушиваться к твоим желаниям. Даже если порой будет невмоготу. Ты… Ты слишком много значишь для меня.
Последние слова дались с трудом. Словно я вывернул наизнанку само нутро, выставил на обозрение трепещущее сердце. Впервые в жизни я говорил настолько откровенно. Искренне, без ужимок и экивоков. И знал — лучше гореть со стыда, чем держать это в себе.
Элизабет смотрела на меня во все глаза. Щеки ее пылали, грудь часто вздымалась. Казалось, она вот-вот что-то скажет, или разрыдается вновь. Но вместо этого она лишь прикрыла ресницы, сглотнула ставший комок в горле. А потом…
