Мама стоит в стороне и искренне, радостно улыбается, глядя на свою семью в полном сборе, а в ее глазах стоят слезы. Но это длится совсем недолго, потому что следом за папой идет Вэнс: он так боится перешагнуть порог нашего дома, что мне невыносимо хочется подтолкнуть его. Увидев его, Хлоя изумленно таращит глаза. Потом по ее лицу разливается совершенно такая же, как у мамы, улыбка. Она одним прыжком подлетает к нему, обнимает, утыкается лицом ему в грудь. Он обхватывает ее за плечи, растопырив изувеченные пальцы, и прижимает к себе. К счастью, глаза у Вэнса закрыты, так что он не замечает, что Обри и Бен при виде его пальцев едва успевают сдержать потрясенные всхлипы.
Хлоя отлипает от Вэнса, берет его за руку, совершенно не замечая, как она изуродована, и тянет его обратно на улицу: она пока не готова ни с кем его делить.
Мама подходит к папе, поднимает руки, чтобы его обнять, и замирает, не зная, стоит ли это делать. Папа тоже не уверен. Он хочет быть жестким, напускает на себя хмурый вид, но его выдают глаза: он оглядывает маму с ног до головы, так что она заливается румянцем. Мама выбрала удачный наряд. Папа скользит взглядом по ее свитеру, по выставленной напоказ груди, и я чувствую, как у него часто бьется сердце. Обри с Беном обходят их и скрываются в кухне: Бинго наступает Бену на пятки, Обри не выпускает из рук Могучую Финн, а та без устали мяукает.
Мама треплет папу по свежевыбритой щеке.
– Так гораздо лучше, – говорит она.
Я горжусь папой. Он сбрил свою полярницкую бороду, а еще заставил Вэнса заехать в придорожный супермаркет, где оба купили себе по новой футболке. Папа почти похож на себя прежнего.
Как неправы все те, кто не верит в химию. И как недооценивают себя те, кто решает удовольствоваться меньшим. Сегодня вечером воздух в доме наэлектризован, насыщен феромонами. Какое классное слово – «феромоны». От одного его звучания хочется кого-нибудь поцеловать.
– Я рада, что ты приехал, – говорит мама.
Выпустив ее, он говорит:
– Я вернулся только ради ужина.
Она резко хватает его за штаны между ног, и я потрясенно отшатываюсь.
– Врешь, – говорит она, и он снова целует ее, на этот раз куда более страстно, даже грубо.
Она тает, прижимаясь к нему, ее губы послушно раскрываются, впуская его.
– Мам, кажется, окорок готов, – кричит из кухни Обри, и родители отрываются друг от друга.
Папа подмигивает, и мама подмигивает ему в ответ. Вся сцена – отголосок былой страсти, огромного чувства, которое их когда-то связало, – продлилась меньше минуты, но это было грандиозно.
Мама идет на кухню, улыбаясь такой широкой улыбкой, что мне кажется, у нее наверняка болят щеки. Я так за нее рада – но еще мне страшно. Феромоны способны лишь отсрочить то, что давно кажется неотвратимым. Папа уже не тот, кем был раньше. Он похож на себя прежнего, но внутри него бурлит лютая ярость. Боб сейчас всего в двух домах отсюда. Папа горит жаждой мести.
Хлоя с Вэнсом сидят на пляже и смотрят на океан. Они сняли обувь, зарылись босыми пальцами в песок. Хлоя осматривает его руки, потом показывает ему свои. Они сравнивают плоды труда хирургов и приходят к выводу, что врач Вэнса явно схалтурил и небрежно выполнил свою работу.
Он подносит к губам Хлоину руку, на которой не хватает половинки мизинца, и нежно ее целует.
– Прости, – говорит он. У него в глазах стоят слезы. – Я пытался вернуться за тобой.
Она судорожно сглатывает, встает, протягивает ему руку, и он поднимается следом за ней. Она не хочет об этом говорить. Одной рукой она обнимает его за талию, он кладет ей руку на плечо. Она рассказывает ему о котятах и о приюте, он рассказывает ей о поисках Оза и о том, как он пытался ужиться с нашим отцом.
– Странно, что вы двое еще друг друга не убили, – говорит Хлоя, косясь на синяк на щеке у Вэнса – след утренней потасовки.
– Он меня и правда чуть не убил, – замечает Вэнс. – Твой отец ненормальный. Ты знала? Чертов псих.
– Это семейное, – говорит Хлоя, улыбаясь ему во весь рот.
Они бредут вдоль кромки воды, и волны лижут их ноги – семь Хлоиных пальцев и десять Вэнсовых. – Шелковые носки, – говорит он, понимая, о чем думает Хлоя. – Врач сказал, что на мне были носки из шелка. Они спасли пальцы на моих ногах.
– Держу пари, ты и сам не понимал, какое важное решение принял, купив эти носки.
– Не-а. Не понимал.
Он останавливается, поворачивается к ней, кладет руки ей на плечи.
– Я бы отдал их тебе, – говорит он. – Если бы я тогда знал, что эти носки спасут тебе пальцы, я бы отдал их тебе.
Он хочет в это верить и, наверное, даже верит. И я верю, что, если бы авария случилась сегодня, он бы так и поступил. Он бы отдал ей свои носки. Но сегодня он не тот, кем был в тот день. Я все видела. В тот день, когда пробил час, он понял, что хочет жить.
