В одном лице (ЛП) полностью

— Если хочешь, — ответил я. Конечно же, я хотел взглянуть на комнату Киттреджа — как и Элейн.

Обнаружив, что мисс Фрост была капитаном борцовской команды Фейворит-Ривер в 1935 году, я несколько утратил свой энтузиазм относительно копания в старых ежегодниках. С того момента я продвинулся не намного — как и Элейн.

Элейн завязла в последних выпусках; если точнее, ее поглотили «годы Киттреджа», как она их называла. Она посвятила себя поискам фотографий юного и (хотя бы внешне) невинного Киттреджа. Теперь Киттредж учился пятый и последний год, и Элейн разыскивала фотографии его первого и второго года обучения. Да, он действительно выглядел более юным; что касается невинности, ее заметить было сложнее.

Если верить рассказам миссис Киттредж — если родная мать Киттреджа и вправду занималась с ним сексом тогда, когда и рассказывала, — Киттредж утратил невинность уже давно, и определенно не был невинным к тому моменту, как поступил в академию. Даже в первый год — даже в тот самый день, когда Киттредж впервые появился в Ферст-Систер, штат Вермонт, — он уже не был невинен. (Я едва мог себе представить, чтобы он вообще когда-нибудь был невинен.) Однако Элейн не уставала просматривать старые фотографии в поисках хоть какого-нибудь свидетельства невинности Киттреджа.

Я не запомнил парнишку, которого Джерри обвинила в том, что он мочится в постель. Он был (скорее всего) допубертатного возраста, вероятно, ему предстояло стать либо геем, либо гетеросексуалом — но навряд ли бисексуалом. Родители предполагаемого ссыкуна в постель тоже ничем мне не запомнились. Однако разговор с дядей Бобом остался у меня в памяти.

— Конечно, покажи им Тилли, почему бы нет? — сказал мой добродушный дядя. — Только комнату Киттреджа им не показывай — она нестандартная.

— Нестандартная, — повторил я.

— Сам погляди, Билли, — только им покажи другую комнату, — сказал мне дядя Боб.

Не помню, чью комнату я показал ссыкуну в в постель и его родителям; это была обычная двухместная комната, с двумя комплектами мебели — двумя кроватями, двумя столами, двумя комодами.

— У всех есть соседи по комнате? — спросила мать ссыкуна в постель; вопрос о соседях задавали обычно матери.

— Да, у всех, без исключений, — сказал я; таковы были правила академии.

— Что «нестандартного» в комнате Киттреджа? — спросила меня Элейн после того, как посетители закончили тур по общежитию.

— Скоро увидим, — сказал я. — Дядя Боб мне не сказал.

— Господи, Билли, в твоей семье никто тебе ничего не рассказывает! — воскликнула Элейн.

Я думал о том же самом. В комнате с ежегодниками я добрался только до выпуска сорокового года. Мне оставалось двадцать лет до собственного выпуска, и я только что обнаружил отсутствие ежегодника за сороковой год. Я перескочил от «Совы» тридцать девятого года к сорок первому и сорок второму, прежде чем понял, что выпуск за сороковой год отсутствует.

Обратившись за помощью к библиотекарю, я сказал:

— Ежегодники не выдают на руки. Наверное, «Сову» за сороковой год украли.

Библиотекарь академии был нервным старым холостяком; в Фейворит-Ривер таких пожилых неженатых сотрудников считали, как мы тогда выражались, «непрактикующими гомосексуалами». Кто знал, «практикуют» они или нет, гомосексуалы они или нет? Мы видели только, что они живут одни, и замечали в том, как они одеваются, едят и говорят, какую-то особенную утонченность — поэтому мы считали их чересчур женственными.

— Студентам не разрешается брать ежегодники, Билли — но не преподавателям, — чопорно сказал библиотекарь; звали его мистер Локли.

— Но не преподавателям, — повторил я.

— Да, им, разумеется, можно, — сообщил мне мистер Локли; он просматривал свою картотеку. — «Сову» за сороковой год взял мистер Фримонт, Билли.

— А-а.

Мистер Фримонт — Роберт Фримонт, выпуск тридцать пятого года, одноклассник мисс Фрост — он же, разумеется, мой дядя Боб. Но когда я спросил Боба, закончил ли он читать «Сову» за сороковой год, покладистый старина Боб оказался на сей счет не таким уж покладистым.

— Я точно помню, что вернул этот ежегодник в библиотеку, Билли, — сказал мой дядя; он был, в общем-то, неплохим парнем, но лжец из него был никудышный. Как правило, дядя Боб был со мной откровенен, но я знал, что «Сову» за сороковой год он держит у себя с какой-то неведомой мне целью.

— Мистер Локли считает, что он все еще у тебя, — сообщил я ему.

— Ну, я поищу его у себя, Билли, но готов поклясться, что возвращал его в библиотеку, — сказал Боб.

— Зачем он тебе понадобился? — спросил я его.

— Один из выпускников сорокового года недавно скончался, — ответил дядя Боб. — Я хотел написать его родным что-нибудь приятное о нем.

— А-а.

Бедняге Бобу никогда не стать писателем, подумал я; он не смог бы сочинить историю, даже чтобы спасти собственную задницу.

— Как его звали? — спросил я.

— Кого, Билли? — спросил Боб полузадушенным голосом.

— Покойного, дядя Боб.

— Боже мой, Билли, как нарочно, вылетело из головы!

— А-а.