— Вот где мы с вами работали. В этом месте, на глубине трехсот метров… — И он улыбнулся.
Вечером того же дня я читал шахтерам доклад о текущем моменте, вернее, это было продолжение доклада, прерванного накануне бураном. Когда после я пришел в партком, Мещеряков, как всегда, вслух стал подсчитывать «процент охвата». Он даже хотел схитрить — вчерашнее начало доклада и сегодняшнее продолжение считать, как два доклада.
Я рассказал ему о своем разговоре с Легостаевым и спросил Тихона Ильича: как ему кажется, почему Легостаев, с которым я беседовал о работе лавы, связал вопрос о лаве с резолюцией Малокуцко. Тихон Ильич задумался.
— Связь тут имеется, — сказал он, — а Малокуцко… вы, может быть, думаете, что это какой-то отъявленный плут или закоренелый бюрократ. Я ведь его хорошо знаю — в одном полку служили — хороший был парень, смелый и храбрый. Но вот он пришел с войны. Поставили его на райкоммунхоз — этого Сеню Малокуцко. Но оказывается — не по Сеньке шапка…
Мы решили сходить в райкоммунхозотдел.
Малокуцко сразу принял нас. Он был в хорошо отглаженном военном костюме без погон.
— Послушай, сказал ему Тихон Ильич, — что сей тезис означает? И положил перед ним заявление Легостаева.
— Обстановка, — пробормотал Малокуцко.
Тихон Ильич продолжал допытываться: какая именно обстановка влияет на Малокуцко — международная или наша районная.
Я передал Малокуцко требование Легостаева — помнить о погибших фронтовиках, помогать их семьям.
Малокуцко вдруг сказал с какой-то беспечностью, видимо не вдумываясь в то, что он говорит:
— Эх, товарищ пропагандист, да если их всех слушать, так они вам такое наговорят…
— Кто это «они»? — спросил я, чувствуя, как кровь бросилась мне в лицо.
— Отдельные личности, — пробормотал Малокуцко и, видя, что со мной творится что-то неладное, вдруг переменил тон. Он стал ссылаться на свою загруженность — «крутишься, вертишься целый день» — и обещал сделать все, что просил Легостаев. Он думал, что этим разговор ограничится и что успокоенные его словами мы уйдем. Но Тихон Ильич, усмехнувшись, сказал;
— Точно на парад… — и тронул Малокуцко за рукав гимнастерки, как бы пробуя качество товара.
— ЧШ, — сказал Малокуцко. — Чистая шерсть!
— А ведь был хорошим парнем, — глядя на Малокуцко, проговорил Тихон Ильич, — помнишь, Сеничка, прорыв на Таганрогском направлении?
Малокуцко оживился:
— Как же это можно забыть?..
И все то лучшее, что жило в его душе, поднялось и отразилось в его глазах, которые сразу стали более осмысленными и, я бы сказал, более человечными.
— Откуда же это берется у наших людей, — продолжал говорить Тихон Ильич, все так же внимательно разглядывая Малокуцко, — при орденах, как на параде, и думает, что всего достиг… Культуры у них, что ли, маловато? — задумчиво спросил он.
Но Малокуцко с этим выводом Тихона Ильича не согласился.
— Лесоматериалов мало, — сказал он. И стал перечислять, каких строительных материалов не хватает райкоммунхозу. Счет он вел на тонны.
Тихон Ильич вздохнул и сказал:
— Все тонны да тонны, а имеется ли у тебя, товарищ Малокуцко, хотя бы грамм совести, простой большевистской совести? Ведь ты поставлен на ответственный пост. К тебе люди идут с бытовыми нуждами. Ты делаешь большую политику на этом посту.
Тихон Ильич говорил очень спокойно, обстоятельно. Малокуцко слушал и то краснел, то бледнел и, в конце концов, сказал, что ему действительно не хватает культуры — он это понимает, поедет на курсы и там подучится. Но Тихон Ильич покачал головой.
— Эх, товарищ Малокуцко, товарищ лейтенант! — сказал Мещеряков. — Еще нет на свете таких курсов и таких академий, чтобы учить людей чуткости. Имей в виду, товарищ Малокуцко, существует хороший тезис: руководители приходят и уходят. И если ты так будешь работать и так обращаться с людьми, то ведь и тебя могут «уйти».
Барометр все еще показывал бурю.
В течение дня люди поселка расчищали железнодорожные пути, дорогу к шахте, а за ночь вновь наметало сугробы.
На одно из очередных занятий политшколы при обсуждении темы — как жили рабочие и крестьяне в старое время — я пригласил Герасима Ивановича Приходько. Предварительно я договорился с ним о том, что он подготовится и своими словами расскажет нам об опыте своей жизни.
— Оце я можу, — охотно согласился Приходько, — я ж затвержденный райкомом, як не штатный агитатор на нашей шахте.
Занятия обычно я проводил после второй смены, вечером. Уже собрались все, уже можно было начинать, а Герасима Ивановича еще не было. Но вот в дальнем конце коридора послышался его ворчливый голос, он кого-то называл узурпатором: заглянув к нам в дверь, он сердито велел ждать его. Он был покрыт угольной пылью и держал в руке лампу — старик только что поднялся из шахты. Мы терпеливо ждали его. Вскоре он пришел из бани, розовый, умиротворенный, седые волосы его были тщательно приглажены.
