— Маловато, — сказал секретарь обкома. — Учтите, товарищ Егоров, что ваш сосед слева погрузил больше вашего и делает все для того, чтобы долг покрыть. Учтите. Вот так… И еще учтите, товарищ Егоров: голоса вашего что-то не слышно в развернувшемся соревновании. Где ваши врубмашинисты, разве у вас нет своих Герасимов Запорожцев? Учтите, товарищ Егоров. Спокойной ночи. Вот так.
— Учтем, — сказал Василий Степанович. И машинально добавил: — Спокойной ночи.
Он долго стоял у стола, держа в руке телефонную трубку. Из Москвы все еще шла передача симфонии Дворжака.
— Маловато, — шепотом проговорил Егоров, — учтите, говорит… Сто и девять десятых… А как он нам дался, этот хвостик, эти девять десятых!.. Голоса, говорит, вашего не слышно… Учтите, говорит.
Симфония Дворжака стала куда-то удаляться.
— Ах, дорогой ПНШ, — сказал Егоров, кладя свою русую с седеющим хохолком голову на оперативную сводку, — как хочется спать! Тихо, говорит, живете. Учтите, говорит. Учтем, дорогой товарищ.
Да, барометр показывал «ясно». Близилась весна. Как-то поздно ночью я засиделся в парткабинете, готовясь к докладу. В дверь осторожно постучали. Вошел Герасим Иванович Приходько.
— Вижу у вас в окне свет, — сказал Приходько, — и решил: дай, думаю, загляну…
Он часто заглядывал к нам в райком. И на этот раз Герасим Иванович, очевидно, пришел о чем-нибудь посоветоваться. Я смотрю на его облепленные грязью сапоги и думаю, что привело его в столь поздний час. Но Герасим Иванович не сразу сказал, зачем именно он пришел в райком. Долго ходил он по комнате, трогал руками книги, которые были в его глазах кладезем величайшей человеческой мудрости — «первоисточники», как называл он книги учителей марксизма, вождей революции.
— Герасим Иванович, что у вас?
Он посмотрел на меня внимательно и вдруг решительно сказал:
— Товарищ Пантелеев! В чому суть життя?
Так вот какой вопрос волнует Герасима Ивановича! Признаюсь, я даже смутился — не каждый день мы задаем себе этот вопрос, в чем суть жизни. Герасим Иванович смотрит на меня умными, пытливыми глазами и терпеливо ждет, что я скажу.
— В чому суть життя? Товарищ Приходько, советские люди видят смысл жизни в борьбе за осуществление идеалов коммунизма…
Я взглянул на старого шахтера и по тому, как он тихонько вздохнул, снисходительно слушая меня, я сразу же почувствовал, что слова мои, может быть правильные сами по себе, но сказанные в общей форме, как-то мало трогают его. Герасим Иванович ждет от меня более живых слов.
— Та то ж я знаю, — проговорил он, давая мне понять, что в общей постановке вопрос о смысле жизни для него ясен. — А вот как…
И он сделал руками такой жест, словно поднимал какую-то тяжесть снизу. И этот жест я должен был понимать так: как мне, агитатору, мысль о коммунизме довести до сознания масс.
Взгляд мой падает на книгу, которую я до прихода Герасима Ивановича читал. Это ленинский том, раскрытый на статье «Великий почин». Я готовился к докладу о социалистическом соревновании и работал над ленинской статьей. Мне кажется, что и в этой статье можно найти истоки ответа на вопрос, в чем советский человек, человек творческих устремлений, видит смысл своей жизни.
«Коммунизм начинается там, — читаю я Ленина, — где появляется самоотверженная, преодолевающая тяжелый труд забота
Герасим Иванович взял в руки ленинский том и сначала про себя, потом медленно прочитал вслух:
— Коммунизм начинается там, где появляется самоотверженная, преодолевающая тяжелый труд забота рядовых рабочих об увеличении производительности труда.
Герасим Иванович бережно кладет книгу.
— Мудрые слова, — оживленно говорит он. — Я ж тому хлопцу казав: по труду и жизнь…
И вот оказывается, что этот вопрос — «в чому суть життя» — Герасиму Ивановичу задал навалоотбойщик Гуренков во время беседы о текущей политике.
