Тамара смотрела, как он, не оглядываясь, открыл ногой дверь и вошел в подъезд. Дверь за ним захлопнулась. Она еще раз посмотрела и побрела прочь.
Уже совсем стемнело. Накрапывал мелкий дождик. Она остановилась, села на скамейку, достала из узелка ленточки, мыльницу, потом вынула из кармана плотный комок денег, бережно разгладила на коленке каждую бумажку и заплакала.
Ковалев остановился в передней и прислушался. Везде горел свет. Через дверь из столовой слышался тот веселый гомон, какой бывает, когда все веселятся уже потому, что для этого-то и, собрались. Не зная, куда поставить тяжелый подарок, Ковалев посмотрел на выставленный из столовой шкаф и услышал голос Яхонтова:
— Вальс, дамский вальс! Ведь именинница — дама…
— Дамский? — спросила Надежда Григорьевна, и тон ее вопроса показался Ковалеву неестественно веселым, пошлым. — Тогда позвольте мне ангажировать вас, — с шутливым французским прононсом сказала она и засмеялась. — Только стол… Отодвинем стол.
И он услышал, как тяжелый обеденный стол, скрипя ножками, быстро поехал в угол.
«Не ждут. Даже не слышали!»
Вся эта затея Тамары с подарком сразу показалась Ковалеву нелепой, а сам он себе наивным до глупости. Он постоял, держа в руках покупку, потом поставил ее на шкаф и прошел в спальню. Там уныло остановился посреди комнаты, подумал, что все-таки надо переодеться и идти к гостям. Он мученически вздохнул, присел и стал стягивать кирзовый сапог. Кровать жены, как всегда, была покрыта белым пикейным одеялом, с тюлевой накидкой на подушках. Занятый своими мыслями, Ковалев даже не обратил внимания, на что сел. Он рассеянно разглядывал босую ногу и думал, когда же, в какой момент проглядел он жену, когда же она стала ему чужой и далекой, как сейчас эти ее веселые гости, их шум в столовой.
Шум в столовой казался все дальше, глуше. Ковалев прикрыл глаза, голова его медленно опустилась на подушку.
И произошло самое страшное, что только могло случиться с мужем в день рождения жены, когда дом полон гостей: он уснул.
Годы не ссутулили плеч Надежды Григорьевны. Правда, в последнее время она заметно пополнела, но это ей очень шло. Она по-прежнему увлекалась игрой в теннис, хорошо одевалась, любила потанцевать, повеселиться и на всех вечеринках оказывалась центром внимания. Она отнюдь не напускала на себя веселости. В ней действительно все сильнее просыпалось чувство молодости, радости жизни. Надежда Григорьевна волновалась, когда не могла попасть на очередную театральную премьеру или не прочитала одной из первых нашумевшую книжную новинку. У нее была масса интересных и значительных знакомых, она очень любила праздники и разного рода торжества. При всем том, она работала директором одного из лучших закрытых интернатов и еще успевала печатать в педагогических журналах серьезные проблемные статьи. И если бы не трудные, а в последнее время просто удручающие отношения с мужем, она чувствовала бы себя одной из счастливейших женщин.
С волнением и тревогой ждала Надежда Григорьевна дня своего рождения. Она надеялась, что хоть по случаю такого семейного праздника муж придет в субботу пораньше, поможет ей переставить мебель, в воскресенье будет весел и любезен с гостями. Ей так хотелось видеть его веселым, разговорчивым, посветлевшим, среди шумных гостей, которых, она знала, будет много, она столько об этом думала, что почти поверила в это и пробовала даже угадать, какой подарок он ей преподнесет, какой приготовит сюрприз, улыбалась, заранее предвкушая радость.
Но у Надежды Григорьевны были основания и тревожиться. Последние годы муж становился все более странным. В прошлый день ее рождения, например, он сидел за столом и молчал. Среди интеллигентных, подвижных, веселых лиц хмурый, плохо побритый, в простившем его синем мундире, он выделялся настолько, что у всех шутки застревали в горле. А потом он и вовсе ушел спать. Ей пришлось что-то путано говорить о неожиданной ночной работе, операциях. Гости сразу почувствовали облегчение, веселье пошло своим чередом, и все потом остались довольны, но у нее и до сих пор не улегся горький осадок. Конечно, такие вещи случались и раньше, когда он был на прежней работе. Случалось даже, что он не мог быть вовсе. Но теперь-то ее муж не был такой важной и незаменимой персоной. Без него вполне могли бы обойтись на работе в день ее рождения. Просто он не хотел быть с ней и ее гостями.
И когда в субботу он не пришел домой, как она просила — пораньше, не пришел даже поздно вечером, она почувствовала себя брошенной и глубоко несчастной. Она одна передвигала мебель, выставляла из столовой в прихожую тяжелый шкаф и лишние вещи, готовила, сама натирала паркет. Оскорбленная, злая, разбитая, чуть не плача, позвонила она Яхонтову и спросила, что случилось. Он постарался ее успокоить, сказал, что ничего особенного не произошло, но по телефону говорил неохотно, очень неопределенно, и она поняла — у мужа и тут дела плохи. Яхонтов пообещал зайти в воскресенье, поздравить и рассказать все лично.