— О, вы, оказывается, и дипломат, — весело заметил Бокалов.
— Дипломат или не дипломат, не знаю. — Скорняков еще более помрачнел. — А за глаза людей охаивать не буду.
— Комиссия вас и не просит охаивать, — строго поправил Бокалов. — Комиссия интересуется вашей точкой зрения на Ковалева и Яхонтова.
— Во всяком случае, Ковалев — человек честный, дельный и принципиальный. За его честность я не побоюсь поручиться своей головой. Яхонтов? Он законы хорошо знает… И работает быстро, дел не задерживает. И тоже вроде… Одним словом, оба работают… правда, по-разному…
— Мы это заметили, — улыбнулся Бокалов. — Вы конкретнее. О методах.
Скорняков морщил лоб, никак не мог собраться с мыслями и ответить. Становилось тяжело и обидно: он работал, ночи недосыпал, влезал в каждое дело, старался делать как лучше. Не один год жизни отдал он отделению. А приехал такой интеллигентный сухарь, он и вдумываться-то как следует не будет, издали улыбнется вежливо, шевельнет пальцем — и нет больше Скорнякова.
Приход Кудинова нарушил затянувшееся молчание. Он вошел шумно, быстро взглянул на Бокалова, улыбнулся и всех обдал каким-то особым ощущением молодости, энергии.
— Перчатки нашли. А сумочку действительно украли. Валялась на помойке без денег, — сообщил он, как приятную новость.
— Да? — ожил Скорняков. — Ну вот. Я же говорил! — И он подумал, что, пожалуй, есть еще порох в пороховницах. — Я думаю, сейчас мы займемся Бельским и Маркиным. Товарищ капитан, — вставая, спросил он Бокалова, — не возражаете? А на ваши вопросы я отвечу, но попозже.
Выпускник университета Кудинов в глубине души считал себя хорошим следователем. С первого курса он специализировался по уголовному праву, основательно познакомился с криминалистикой. Два года он был секретарем курсового комитета ВЛКСМ.
Уживчивый, открытый всем добрым ветрам, Кудинов часто вызывал улыбку товарищей своей готовностью первым признать собственные ошибки, печально повздыхать, всем посочувствовать, помочь, «войти в положение». Некоторые подшучивали над ним, он не обижался, сам с удовольствием смеялся над собой, всех любил и хотел, чтобы все любили его.
В отделении его посадили к лучшему следователю района, велели присматриваться и первое время никакой работы особо не спрашивали. Яхонтов быстро и легко убедил Кудинова, что хотя, конечно, он и знает многое, но умеет еще очень мало. И он охотно присматривался, ловил каждое замечание, смущался, краснел и кивал головой.
«Прямо девица», — удивлялся Яхонтов. Кудинов ему все больше и больше нравился, и, как старший следователь, он энергично вводил новичка в курс дела, делился опытом, как только мог. Яхонтов даже поступился своим принципом допрашивать и «колоть» преступников всегда один на один и лишь в ответственных случаях просил Кудинова поработать пока в другой комнате. Это было немножко неприятно, но Кудинов понимал — очевидно, иначе нельзя. И он не обижался, с уважением посматривал на обитую клеенкой дверь, из-за которой не долетали ни звука, но за которой сейчас решался главный для отделения вопрос — будет раскрыто преступление или повиснет, потянет все отделение по показателям вниз, на последнее место в районе и потом потянет за собой вниз весь район. У него даже появилась известная гордость — вот к какой славной когорте он принадлежит — к следователям, к самым главным и ответственным людям в милиции. Ведь это только высокое право следователя — решать, «нашел» он состав преступления или «не нашел», и тем самым оценить работу оперативников, которые бегали, разыскивали, доставали Яхонтову свидетелей, потерпевших, преступников. Решал же судьбу их труда только следователь — высшая инстанция в милиции. Работали они бок о бок, Кудинов охотно смеялся шуткам и остротам Яхонтова, иногда спорил, но это любил и Яхонтов. И хоть как старший следователь Яхонтов в какой-то мере отвечал и за него, юридически Кудинов был вполне самостоятелен. И когда последнее время Яхонтов на собраниях громко заявлял во множественном числе: