Он вернулся в приемную, там помог набросать письмо вслед ей. И уже потом, в троллейбусе, когда письмо было отправлено и он остался один на один со своими мыслями, он никак не мог избавиться от какого-то странного чувства потери. Он не понимал. Что же случилось? Одной хорошей судьбой стало больше, он должен радоваться, а не грустить. Почему же ему так нехорошо? Сколько у него было уже таких вот Тамар, Маркиных, Миш, Викторов Аркадьевичей! И в каждого он вкладывал столько же, сколько в нее. Он всех их любил одинаково. Все они потом так или иначе уходили из его поля зрения, пропадали и даже письма писали не всегда. А тут тоска, чувство пустоты… Что же он потерял вместе с Тамарой? Кусочек человеческого тепла? Наивную веру в силу Хозяйки Медной горы? Или просто испугался одиночества, как Виктор Аркадьевич?
Темнело. В отделении делать было сегодня нечего. Да и просили его очень понятно не приходить. Он прошел медленно по бульвару, постоял, присел на скамейку.
Солнце скатилось с неба куда-то за дома и светило через крыши вдаль, забыв улицы. Бульвар погрузился в холодный, сырой осенний сумрак. Деревья стояли без листьев, казались голыми и обломанными. Опавшая листва побурела и на еще зеленой траве казалась чешуйками разъедающей газоны ржавчины.
Ковалев сидел, смотрел, как торопливо проходят по бульвару редкие прохожие, совсем не склонные созерцать грязь и запустение. Один прохожий оглянулся на Ковалева. И он вдруг понял всю нелепость такого вот сидения, когда надо что-то делать, когда надо говорить и убеждать, всю нелепость, ничтожность ссор с женой, с человеком, с которым они прожили целую жизнь и теперь никак не желают понять друг друга. Он возмутился, поднялся и быстро пошел. Он не знал, что надо делать и что он сейчас сделает, но знал — делать надо, необходимо. Иначе грош ему, как человеку, цена!
Ковалев сначала просто пошел, потом подумал, пошел обратно — к станции метро — в другую сторону было ближе. Потом он решил, что метро — это непростительно долго, и взял такси. Он поехал к жене прямо на работу.
«Ничего. Не уйдет. Еще застану! — подгонял он себя. — И поговорим!..»
Но в интернате, в кабинете жены, возилась уборщица, гремела ведром и щеткой. Она удивленно посмотрела на него.
— Ну куды… Куды!
— Жена где?
— Какая еще жена? Здесь директор. Ай ослеп? — и уборщица указала ему на табличку.
Ковалев рассердился.
— Вот она и есть моя жена. Куда она делась?
Уборщица, видимо, не очень поверила, оглядела его плащ, кепку, но на всякий случай объяснила:
— С полчаса как ушли. Военный такой заходил, — и стала с удовольствием показывать, какой высокий да представительный был военный — не чета Ковалеву.
— Цветы ей принес. Во-о!..
— Вася? — перебил Ковалев. Но уборщица ничего определенного не могла сказать, показывала, какой громадный был букет, болтала, не могла остановиться.
Ковалев не дослушал, сбежал с лестницы, поехал домой. Там, должно быть думая, что теперь все зависит только от его быстроты, он перевернул шкаф, выгреб содержимое, нашел старую записную книжку и позвонил.
— Привет. Жена у тебя? Жалуется?
Вася очень обрадовался его звонку, стал его расспрашивать, что с ним такое случилось, почему вдруг он спрашивает о ней. Ковалев улыбнулся, разом успокоился.
— Да нет, ничего… Просто соскучился…
— А… Нет, не у меня.
Но по медлительности, по этому значительному «А!..» Ковалев понял: жена у Васи или только что ушла от него. И, конечно, она жаловалась на него.
Говорить о жене не хотелось. Вася улыбался трубке, расспрашивал о житье-бытье, Ковалев тоже улыбался, тоже расспрашивал. На том разговор и кончился. Сердитый и на себя и на Васю, и на весь белый свет за такой странный разговор с другом, которого не видел несколько лет, он вышел на кухню и подставил голову под кран. Он долго стоял так, пока его обостренный слух не уловил звука знакомых шагов по лестнице, щелканье сумочки, звон вынутых ключей. Он поспешно кинулся в столовую, едва успев погасить за собой свет, плотно закрыл дверь и какой-то подвернувшейся под руку тряпкой стал торопливо вытирать волосы.
«До чего можно дойти! — удивился он на себя. — Если так пойдет, скоро валерьянку начнешь пить!» А сам с наслаждением слушал, как Надежда Григорьевна открывала дверь, торопливо вошла, постояла в прихожей и медленно прошла к себе в спальню. Потом он услышал, как она вернулась в прихожую, долго снимала пальто, вздохнула устало.
«Черт знает что! — Ковалев засунул тряпку за диван, тихо лег. — Черт знает что! Вздыхает!..»
Он услышал, как она опять пошла в спальню, представил себе, как там она снимает туфли, ставит их под кровать. Как потом, опасливо оглянувшись на окно, снимает платье, надевает халат и, присев, осматривает чулки-паутинку — не побежала ли где петля.