– Дружки твои, солдатики. Трое их было. Один моложавый такой, под потолок ростом, голова вся в бинтах, Егором его называли, а другой чуть помене, но тоже видный из себя, хохол, видать.
– А третий? – нетерпеливо спросил Григорий, видя, что, к чему-то прислушиваясь, старуха замолкла и мыслью переключилась на другое. – Какой из себя третий?
– Третий – сухонький такой, пересмешник и уж больно на язык востер. Ой, до чего ж востер!.. Завел с дедом моим про войну разговор, да так его в угол припер знаниями всякими, что мой старый греховодник аж взбеленился. Распетушился так, что за медалями в сундук полез, самого Георгия со дна вытащил.
«Иванников, он, – подумал Григорий. – Жив…»
– А не было с ними маленького татарчонка? Молоденький такой, шустрый, Альменем зовут… Шинель у него длинная, аж до пяток достает…
– Нет, сынок, татаров не было. Чего не было, того не было.
Старушка задумалась.
– Я все-таки слезу на пол, бабушка… Здесь жарко…
– Слезай, милый, слезай… Хошь, я пособлю тебе? – Старушка протянула Григорию свои изработанные старческие руки, на которых темнели выступающие извилины вен.
– Нет, бабушка, не надо, я сам. Во мне, почитай, пять пудов.
Ухватившись слабыми руками за деревянный брус печки, Григорий осторожно спустился на пол, прошел к столу, сел.
– А куда же делись дружки мои, те, что принесли меня к вам? Они что-нибудь сказали, когда уходили?
– А как же? Сегодня этот ваш пересмешник два раза приходил. Напилил с дедом дров, кормушку овцам починил, на кадушку обруч нагнал… Капуста в этом году такая уродилась, какой сроду не было. Что ни вилок – считай – полпуда… В чем солить – ума не приложу, а в погребе оставить – сгниет.
– Что же сказал этот пересмешник?
– Сказал, что, если не придешь в себя, завтра увезут в гошпиталь. Конфузия у тебя, сынок. – Старушка взглянула на часы и, встав на цыпочки, подтянула гирьку. Времени было половина одиннадцатого. Для октября – по-деревенски – это уже поздний вечер.
– А когда он обещал еще прийти? – спросил Григорий, глядя на потемневшие лики святых, тускло освещенные тоненьким бледно-фиолетовым язычком пламени лампады, висевшей на трех цепочках перед образами.
– Обещал заглянуть вечерком, да что-то нету…
– А про позиции он что-нибудь говорил? – допытывался Григорий. По немудреным ответам старушки он начинал представлять себе в общих чертах обстановку и положение, в котором находился.
– А как же, говорил… Правда, не мне – деду; мне не до разговору нынче было, целый день с хлебом возилась. И не удался. То ли тесто плохо подошло, то ли печку перекалила, подгорели нынче мои хлеба.
Во дворе залаяла собака.
– Наверно, он, твой солдатик, дай бог ему доброго здоровья. Хоть и пересмешник, а руки золотые и душа добрая.
Первым в избу вошел старик, за ним – Иванников.
Увидев Григория сидящим за столом, старичок остановился у порога, вскинул над головой сухонький кулак и петушисто воскликнул:
– Моя взяла!.. Я говорил, что к вечеру оклемается, а вы мне: в гошпиталь, в гошпиталь… Меня в японскую два раза так шибануло, что я и сейчас по ночам вскакиваю.
Опираясь на стол, Григорий встал и шагнул навстречу Иванникову. Тот был сильно взволнован. Пытался что-то сказать, но не мог: голос его срывался.
Они обнялись…
Старуха поднесла к глазам платок. Дед, чтобы не выказать слабости, сердито, рывком сбросил с себя фуфайку, зачем-то достал из-под лавки топор и, насупив брови, вышел в сенки.
– Где Альмень? – еле слышно спросил Григорий.
– Там… остался…
– Где там?
– У церкви… Заслонил вас от автоматной очереди…
Мысль о Знамени полка пронизала Григория словно током.
– А знамя?.. Где знамя?!
– Вынесли.
– Где оно?
– Сдали под расписку начальнику Можайского укрепрайона.
– Где расписка?
– У Егора.
У Казаринова отлегло от сердца.
– Ну а вы как? Куда-нибудь влились? Берут вас куда-нибудь?
– Все трое попали в сводный батальон. Батальон придали полку дальневосточников. Будем теперь воевать с сибиряками. Ребята что надо, огонь. Уже хлебнули войны на озере Хасан. У некоторых ордена есть. Один полк дивизии уже занял позиции. Остальные выгружаются из эшелонов в Можайске.
– А мне? Куда мне-то теперь податься?
– Я как раз пришел за вами, товарищ лейтенант. Послал командир батальона.
– Откуда он меня знает?
– Мы рассказали ему о вас. Переночуем в Бородино, а утром двинемся в Можайск. Это недалеко, двенадцать километров.
– А потом?
– Потом вернемся на Бородинское поле. Наш полк уже занимает позиции. Проходят как раз через Багратионовские флеши. Если бы вы видели, товарищ лейтенант, сколько на этом поле памятников!.. Пробовали считать – сбились со счету…
– Ну что ж, быть по-твоему.
От деревни Бородино до Горок не больше километра. Но километр этот показался Казаринову тяжелым. Сказывалась контузия.
