– Слыхал, – протяжно ответил Иванников. – Когда я еще мальчишкой был, помню, горел наш шахтерский поселок. Ужас!.. Потом узнали – дурачок поджег, в бане спал. Надумал костерок в баньке развесть.
Перед глазами Казаринова встала улыбка мертвого дурака Сани-Бани, убитого на его глазах на окраине села Радунского.
– Но есть, Петро, беда пострашнее пожара. И вот беда эта сейчас навалилась на меня.
– Навряд ли, товарищ лейтенант, есть что хуже пожара. Сами же сказали – даже стен не оставляет.
Уставившись невидящим взглядом на огоньки, прыгающие над горящими поленьями, в которые Иванников время от времени подбрасывал щепотки «макаронного» пороха, Казаринов, словно разговаривая сам с собой, продолжал:
– Запомни, Петро, еще одну страшную пословицу: лучше семь раз сгореть, чем раз овдоветь. Эту пословицу придумали не я, не ты… Она живет в народе века. А сына береги. Так и напиши жене: пусть хранит его как зеницу ока. – Казаринов тяжело вздохнул. – Я вот из рода Казариновых, кроме деда, остался один. Отец в Гражданскую, братья его молодыми да неженатыми положили головы в первую империалистическую. Вот убьют меня – и род Казариновых вымрет.
Видя, что откровением своим он нагнал на солдата невеселые думы, Казаринов встал, надел чьи-то огромные валенки и прошелся взад и вперед между двумя рядами земляных нар, разминая затекшие ноги.
– Ничего, Петро!.. Живы будем – не помрем. А еще на Руси говорят: перемелется – мука будет.
– Вы бы поспали, товарищ лейтенант, а то часа через два опять начнется сабантуй.
Казаринов взглянул на часы, приставил их к уху и, убедившись, что они идут, завел их.
– Слушаюсь и повинуюсь! – шутливо сказал он. – Разбудишь ровно в шесть. Вышутина подними в половине шестого. Пошли его за завтраком. – Он снял часы с руки и протянул их Иванникову. – Жене ответил?
– Нет еще.
– Садись и пиши. Утром уйдет почта, отправим оба.
Казаринов лег на место, где спал Иванников, и накрылся полушубком. Уснул не сразу. Долго не мог прогнать навязчиво преследующие его видения гибели солдата Прахова, смертельно раненного в спину во время вчерашнего артобстрела. Не успел добежать до укрытия всего каких-то пяти-шести шагов. Большой осколок настиг Прахова в тот момент, когда он хотел что-то крикнуть, но не успел. Перед смертью Прахов пришел в сознание. Вытянулся, обвел взглядом притихших друзей-разведчиков, которые внесли его в блиндаж, и, заглядывая в глаза склонившемуся над ним Казаринову, тихо прошептал: «В кармане письмо… Отправьте…»
Как ни старался Казаринов прогнать из памяти картину гибели солдата Прахова, перед глазами его неотступно прыгали строки, написанные химическим карандашом. Под текстом письма стояли четыре даты. Три первые были перечеркнуты крестом. Последняя, свежая и наиболее разборчивая, стала днем гибели Прахова. В письме домой, в село Пичаево Тамбовской области, он писал:
Порученец Сбоева вошел в кабинет генерала с видом, будто только что он сделал такое дело, за которое обязательно полагается похвала.
– Ну, все в порядке, товарищ генерал! Зря говорят в народе, что первый блин обычно комом.
Сбоев поднял на лейтенанта взгляд, пытаясь понять, чем так возбужден его порученец, в улыбке которого светилась почти детская радость и ожидание единственного слова генерала: «Докладывай!..» Но Сбоев не сказал этого слова-приказа; он продолжал всматриваться в лицо лейтенанта, твердо зная, что тот безо всяких вопросов и команд выложит сейчас все, что у него на душе. И генерал не ошибся.
