Когда Григорий получил костыли и начал потихоньку ходить, оберегая левую, закованную в гипс ногу, он уже за первые два дня изучил все холлы и разветвления коридоров первого этажа своего корпуса. А их, этих корпусов, в госпитале, как сказала старенькая няня, «шешнадцать, если считать с моргом».
В палате, где лежал Григорий, было четырнадцать коек: двенадцать были расставлены тремя рядами – два ряда у стен и ряд посередине. Две койки стояли у самых дверей. С них раненые старались как можно скорее перейти на освободившиеся койки у стен.
В первый же час вселения в палату, когда Григория мутило и в горле пересохло, ему задал вопрос сосед по койке, уже немолодой раненый, с серебряной паутиной в густой каштановой шевелюре:
– Откуда? Случайно, не из шестнадцатой армии?
– Из пятой, – глухо ответил Григорий, прикидывая, кем бы мог быть спрашивающий: какого звания? какой должности? То, что он был человеком не уровня младших командиров – чувствовалось во всем его облике, в голосе, в твердом командирском взгляде.
– Значит, говоровец?
– Так точно. А вы? – спросил Григорий.
– Из шестнадцатой.
Григорий слабо улыбнулся:
– Если по вашим меркам, то, выходит, вы рокоссовец.
– А в нашем лечебном корпусе из других армий почти никого пет. Не знаю, как в других корпусах, а у нас в основном лежат рокоссовцы и говоровцы.
Видя, что Григорию трудно говорить, раненый с сединой в густой шевелюре решил оставить его в покое, но напоследок все же спросил:
– По должности-то кто?
– Командир разведроты.
– А звание?
– Лейтенант.
– Случайно, не из дивизии Полосухина? Не хасановец? А то в нашем корпусе хасановцев несколько человек.
– Из дивизии Полосухина, но не хасановец.
– Значит, кадровый? И наверное, отходил аж с самого запада?
– Было дело… – еле слышно проговорил Казаринов. – Последние бои были под Вязьмой.
– Благодари судьбу, лейтенант, что она вынесла тебя живым из этого ада. – Видя по лицу Казаринова, что говорить ему становится все труднее, сосед по койке, как бы извиняясь, сказал: – Не горюй, лейтенант, ты попал в хороший госпиталь. Здесь хирурги не просто хирурги, а к тому же еще и колдуны.
На последние слова соседа, сидевшего на койке с загипсованной правой рукой на подвязке, Григорий не ответил.
На четвертый день пребывания в госпитале, когда Казаринов уже немного освоился и поведал двум подошедшим к нему ходячим больным из соседней палаты (оба они были из пятой армии) о боях на можайском рубеже обороны, то один из них, блондинистый артиллерист, раненный в руку и в ногу, сказал, что в его палате лежит тяжелораненый майор-хасановец из дивизии полковника Полосухина и что он вот уже несколько дней подряд, почти с утра до вечера, лежа на спине и держа перед собой фанерную дощечку, что-то пишет на школьных тетрадях.
– А что он пишет? – спросил Казаринов.
– А кто его знает, – ответил рыжий сапер, обе забинтованные руки которого были подвешены на косынках. Он любил рассказывать в курилке, как они в ночь на тринадцатое октября всем взводом вместе с командиром саперной роты лейтенантом Колмаковым «жахнули» перед носом танковой колонны немцев мост через речушку Еленка и тем самым приостановили прорыв немцев по автостраде Москва – Минск.
Видя, что сообщение о тяжелораненом хасановце Казаринова заинтересовало, блондинистый артиллерист продолжил свой рассказ:
– Два очень тяжелых ранения: одно в голову, другое в позвоночник. Лежит, как пласт, двигаются только руки. Когда вчера он узнал, что в соседнюю палату положили москвича из дивизии Полосухина, попросил нас сходить к вам и передать: если вы можете, навестите его.
– Кем этот майор был в дивизии Полосухина? Может быть, я его знаю? Как его фамилия?
– Вот фамилию-то его мы не спросили, не догадались. А кем он был в дивизии – как-то неудобно спрашивать, но по всему видно, что командир не маленький, с виду ему под сорок, лежит молча и все что-то пишет, а потом читает, рвет и опять пишет. Наверное, уже несколько тетрадей исписал.
– Да не все рвет-то, – перебил артиллериста рыжий сапер с забинтованными кистями рук.
– А кто тебе сказал, что все рвет? – огрызнулся артиллерист. – Тогда зачем же писать, если все рвать? Ты знаешь, я же говорил вам в курилке, что Лев Толстой двенадцать раз переписывал свой роман «Война и мир».
– Да, об этом ты говорил. Только переписывал-то, как ты сам сказал, не Лев Толстой, а его жена.
– Да разве я об этом, голова?! Какое имеет значение, кто переписывает: сам писатель или его друг и первый помощник?
Рыжий сапер хмыкнул:
– Какой же она друг и помощник, когда она ему законная жена! Тоже мне друг нашелся: все о Толстом знает, а что такое жена – представления не имеет. А все потому, что еще холост, что этот хомуток у тебя еще впереди, если, конечно, жив останешься.
Видя, что однополчане разошлись и забыли, зачем к нему пришли, Казаринов решил остановить их:
– Хватит, братва!.. Оставьте Толстого и его жену. О чем просил вас хасановец?
– Он просил вас, если вы ходячий, то подойти к нему, он лежит в седьмой палате у окна слева, – пояснил блондинистый артиллерист.
